Вселенная в руках умирающего

      Ей пришлось выдавить из себя улыбку, когда доктор, протягивая лист, смятый и белый, как смерть, похлопал её по плечу и покинул кабинет, оставляя девушку со своими мыслями наедине. Шрифт оставляет желать чего-то другого, но Энид всматриваясь в каждую строчку, в каждую букву, в каждый абзац и даже просто смотря в этот медицинский документ — ищет там спасение.       Ей хочется встать на колени, взмолится, протянуть руки к небу и попросить благословение у Всевышнего, но она продолжает читать, игнорируя, как зрение перестаёт фокусироваться на буквах, как сердце останавливается и как кровь холодеет, там, внутри, где-то в органах, где-то между желудком и лёгкими, где-то в кишках, где собирается вся «грязь», где-то там, куда врачи не смогут посмотреть, ведь этого не существует, когда она находит то, ради чего боль стала её смыслом жизни.       Причина недомогания: опухоль.              Ей осталось не так уж и много. Всего несколько месяцев, таких жалких и отчаянных, что Синклер рвёт листок и швыряет его в урну, а потом выбегает из кабинета, в надежде больше никогда-никогда сюда не возвращаться. Ей до тошноты надоели эти белые стены, этот впитавшийся под кожу запах спирта, этот звук, когда врач надевает перчатку, чтобы снова взять у неё анализ крови. И ради чего? Ради того, чтобы узнать, что жить то ей осталось совсем-совсем немного.       А ведь Энид думала, что беременность могла стать для неё большим бременем, ведь по ошибке переспала с Аяксом без презерватива несколько недель назад. Но даже сейчас, ей показалось это не проблемой. Девушка выбежала из больницы, сбивая всех на своем пути, игнорируя крики отца, который пытался её остановить. Ей хотелось бежать и бежать, бежать, стирая ноги в кровь, чтобы почувствовать себя живой, чтобы не думать о том, что она скоро умрёт. Время, ведь, никогда не щадит — пройдет и ты даже не заметишь, как крышка гроба нависает над тобой, отрезая от мира живых.       Энид не хотела умирать, но опухоль становилась лишь больше. Как чёртов комок проблем, который если не решить, становится лишь больше и больше, пока человек не решит встать на подоконник и не испытывать последний полёт, глубоко вдохнув воздух в свои прогнившие лёгкие. Каждый месяц она думала, что это лишь головная боль, что причина задержки лишь нервы перед экзаменами, что внезапная потеря веса тоже связана с академией. Синклер не думала, что умирает. Это даже не приходило ей в голову, когда весы показали отметку «45», хотя до этого она весила на десять килограмм больше. Даже когда календарь показывал три месяца задержки, для неё это не казалось проблемой. И даже когда Аякс кончил в неё без презерватива, Энид это не показалось проблемой, когда она сразу выпила таблетки. А потом, она узнаёт, что умирает.       Это так странно и страшно одновременно, что остановившись, она рухнула на землю, вцепившись ногтями в сырую землю и пытаясь успокоиться. Врачи сказали, что нервничать ей запрещено, но она не могла перестать рыдать, чувствуя, как грудную клетку распирает от адской боли.       Я умираю?       Она задаёт себе вопрос, в надежде получить другой ответ. Думает, что это лишь сон, она вот-вот проснётся и всё наладится. Ей ведь часто снились кошмары, правда?       Я умираю!       Она знает ответ, знает, что умирает, что документ подтверждает, что осталось ей совсем немного. Часы тикают, тикают намного быстрее, что песок падает вниз, и когда он закончится, там, сверху — сердце перестанет биться.       Я умираю, чёрт побери!       Она бьёт руками землю, бьёт до крови, что костяшки тут же покрываются гематомами. Она кричит, что жизнь, сука, не справедлива к ней, ведь она была такой хорошей девочкой. Всю свою жизнь потакала родителям, чтобы они ею гордились. Почему именно она?! Почему именно она умрёт, а не кто-то другой? Тот, кто этого заслуживает, а не тот, кто должен был быть благословлён чем-то хорошим, а не плохим. Энид успокаивается, когда отец обнимает её со спины, а она, уставшая, обессиленная, оборачивается, чтобы обнять его и зарыдать, что есть силы.       Синклер не помнит, как больница стала её вторым домом. Вечные химиотерапии, после которых она чувствовала себе хуже, чем до них. Врачи не ставят что-то положительное, лишь то, что лечение продлит срок её жизнь, но не выздоровление. Энид хотела бы отказаться от него насовсем, но родители запретили. Говорят, что есть шанс. Шанс на вечную агонию? Да, наверное, про именно этот шанс её родители и вели речь. Единственное, что её успокаивает — ей не придётся вечно чувствовать эту отвратительную боль. Когда-нибудь, она просто умрёт и это закончится.       Подушка пропахла смертью. А ведь она столько не успела в жизни. Даже половину из того, что хотела сделать. Синклер плачет по ночам, чтобы никто не услышал, а утром говорит, что ей становится легче, чтобы видеть улыбку отца и матери. На самом деле, ей так боль, что она задыхается и кричит, хватаясь руками за простынь, чтобы облегчить боль. Этого она хотела всю свою жизнь? Нет, она не хотела этого. Не хотела умирать, когда ей едва стукнуло восемнадцать. Не хотела лежать в больнице, когда остальные живут своей жизнью. Она считает это несправедливостью, но разве кому-то это нужно? Нет, никому это не нужно.       Очередная ночь, но врачи разрешили воспользоваться ей сильным медицинским наркотиком, чтобы поспать хоть раз. Она смотрит на шприц, видя, как тот сверкает в свете луны и тянется за ним, когда хочет вытащить иглу, чтобы вставить в катетер, но её отвлекает шум. Энид поворачивает голову, когда замечает, как Уэнсдей мастерски пролезает через окно, с набитым рюкзаком, но содержимое пока не видно. К счастью, или к сожалению, блондинка понять этого не может, когда аккуратно встаёт с кровати, чтобы помочь Аддамс отцепиться от оконной рамы, которая зацепилась за вязанный снуд чёрного и розового цвета.       — Спасибо, — недовольно говорит девушка, когда встаёт на ноги и поправляет одежду. Одолженные у Тайлера джинсы и тёплая кофта.— Так и знала, что не нужно было надевать твой снуд. От него было сколько проблем.       — Что ты тут делаешь? — задаётся вопросом Энид, потирая похудевшие запястья. — Разве ты не могла спокойно пройти через дверь или тебя обязательно было устраивать этот спектакль посреди ночи? — она слабо улыбается и Аддамс машет рукой, когда снимает рюкзак.       — Твой день рождения уже завтра. Тебе исполняется девятнадцать и я подумала, что его стоит отпраздновать, — Уэнсдей достаёт несколько бутылок вина, различную еду в контейнерах и тёплый плед. — Я захватила для тебя тёплую одежду. Когда последний раз ты была на улице?       — Я не помню. Наверное, несколько недель назад... — девушка садится на кровать и капельница следом идёт за ней. — Но разве мой день рождения не через пять месяцев?       — Он уже завтра, — слабо улыбается Уэнсдей, зная, что у Синклер начались провалы в памяти. — Но не переживай, этот день рождения ты запомнишь... — она отворачивается и смахивает слезу с щеки. — Одевайся.       Аддамс протягивает ей одежду и Энид подчиняется. С трудом, и не без помощи подруги, ей удается одеться, вытащить капельницу и мочевой катетер. Сколько времени она находится в больнице? Синклер этого не помнит. Она уже многое забыла, если так посмотреть. Не помнит, когда последний раз навещали ее родители, хотя они были буквально вчера, наблюдая, как их дочь умирает. Зрение тоже даёт о себе знать — она не может разглядеть лицо Уэнсдей, которая тащила её за собой по тусклому коридору и выводя на улицу. На улице снова лето? Достаточно тепло, но Энид чувствует холод. Аддамс заботливо накидывает на неё снуд и кажется, становится сильнее.       Они направляются куда-то. Идут, проходя мимо деревьев, мимо каких-то камней, словно покидая этот больничный мир. Энид идёт за ней с большой охотой. Больница надоела ей ещё давно. Наверное, с самого начала, как только она переступила порог. Синклер снова не помнит, но они оказались на чистой поляне. Перед ней различная еда, вкус которой она уже не может толком различить, но ест, стараясь ощутить хоть какие-то нотки.       — Вкусно... — шепчет она с набитым ртом, вытирая губы салфеткой. — Но мне ужасно хочется спать... — Энид вытягивает руки вверх, игнорируя боль, когда Уэнсдей предлагает ей лечь на колени.       — Прости, что так редко навещала тебя в больнице, Энид, — Аддамс улыбается и теперь плачет, совершенно этого не скрывая. — Ты много не помнишь... Врачи предупреждали меня об этом, но я не думала, что это настанет так скоро. Я бы успела к этому подготовиться, если это возможно...       — Почему ты плачешь? — интересуется блондинка, поднимая руку, чтобы вытереть её слезы. — Всё же хорошо, перестань плакать.       — Конечно, всё хорошо, Энид. Мне просто пылинка в глаз попала... — девушка усмехается, когда прижимается щекой к ладони Синклер. — В тебе хранилась целая вселенная, Энид. Ты просто не смогла с нею совладать, понимаешь? — говорит черноволосая, словно пытается что-то объяснить умирающему человеку.       — Теперь я стану частью вселенной? — Синклер улыбается. — Мне всегда хотелось стать частью вселенной. Она такая огромная и красивая! А ты будешь... Ты будешь...       — Я буду рядом с тобой, Энид, — заканчивается Аддамс, когда блондинка закрывает глаза. — Спи.

***

      Можно ли сказать умирающему человеку, что ты его любишь? Нет, это было бы жестокостью. Уэнсдей смотрела на её гроб, когда его погружали в землю и молчала. Ей и нечего было сказать. Этот год она находилась рядом с Энид, только сама блондинка этого не помнила. Она уже ничего не помнила и Аддамс удивилась, как она запомнила её. Девушка ощущала, как Синклер умирала и как перестало биться сердце блондинки. Болезнь так изменила ход событий, что никто не мог поверить в то, что произошло.       Уэнсдей приходила к ней каждый день, каждую ночь. Что-то рассказывала, или просто молча смотрела на могилку. Аддамс умирала, только это болезнь была душевной, нежели что-то физическое. И это было намного больнее.       Однажды вселенная умерла породив что-то новое.       Однажды, она и воскреснет, забрав что-то с собой.       Уэнсдей верила в перерождение душ и надеялась, что когда-нибудь встретить её взгляд в толпе, если доживёт до этого момента. Теперь ей оставалось лишь только продолжать дело Энид — стать любовью и дарить эту любовь другим.