Мы (не) можем

      Ризли знает, что Верховный судья его хочет. Хочет и молчит. И Ризли понимает его прекрасно, потому что желание ответное разделяет также негласно и невысказанно, давит его в глубине души и смиряется. Потому что они — два противоположных полюса с иногда общими целями, но слишком разными способами их достижения. Если месье Нёвилетт — свет Фонтейна, справедливость и понимание, то Ризли — непроглядная тьма крепости Меропид, строгий порядок и сила. Он — исполнительная машина судебной системы, её конечная точка, репутационный якорь. Их взаимодействия друг с другом минимальны, всегда чёткие и по делу, там не найдётся места для сального флирта, томных взглядов и уж тем более касаний. Не положено им по статусу быть ни друзьями, ни любовниками. — Мы не можем. — Верно. Не можем.       И это не вопрос, не предположение. Факт. Несколько секунд они стоят, смакуют остатки произнесенных запретных фраз, а после тянутся друг к другу в одномоментном порыве. Их губы встречаются, сливаются в одно целое, как две половинки магнита. И это неправильно. Они правда не могут. Но поцелуй горячий и отчаянный, без нежности, только с огромной жадностью и нуждой. Вот бы задохнуться в нём, чтобы после не пришлось держать ответ за случившееся или, что хуже, игнорировать вовсе и забывать то, что забывать не хочется. — Месье, мы не... — Да. — Тогда нам следует... — Нет.       Нёвилетт не слушает, он понимает всё без слов и обрывки фраз, которые в итоге глотает Ризли, являются вполне исчерпывающими для него. Удивительно, что и Ризли всё понимает тоже. Это не переговоры, не предложение, требующее ответа. Верховный судья его хочет. Хочет и молчит. Зато больше не бездействует. И в этом он точно не одинок, потому что Ризли готов нарушать правила и игнорировать здравый смысл, если оно того стоит. А Нёвилетт стоит всего.       Железные стены кабинета услужливо готовы хранить секрет. Не то чтобы им не приходилось и раньше. Только теперь их тайна — это не открытая сенсация, не тема первой полосы "Паровой птицы", а что-то ещё более личное и глубокое. На диванчике чуть сбоку от стола места мало, два тела там размещаются с трудом, но вслух не звучит ни одного недовольства и возражения. У них не много вариантов. И даже если бы кабинет управляющего крепости Меропид стоял самым последним в списке подходящих мест для свидания — хотя едва ли он не, — то огромная железная дверь, закрытая на массивный и прочный засов, весомее прочих аргументов. Они одни. Никто не зайдёт и не помешает. Но, несмотря на это, времени катастрофически мало. Нельзя допускать, чтобы пошли слухи, как судья задерживался в крепости, тем более наедине с герцогом.       Ризли всё ещё чувствует себя недостойным, грязным для кого-то такого как Верховный судья. Но Нёвилетт об этом, похоже, не думает вовсе. Не думает ни о чём, кроме тепла и ощущения кожи к коже. Ни о чём, кроме поцелуев, да таких, чтобы губы завтра болели, напоминая. Они не говорят, но знают, что происходящее здесь и сейчас — ошибка, сбой системы, аварийная ситуация, которую уже через несколько минут устранят и такого больше не повторится. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще.       О причинах думать не хочется, но где-то на задворках сознания бьётся мысль, что всё это лишь результат проявления слабости. Его, Нёвилетта, их общей. После едва не случившейся катастрофы в крепости сложно было не поддаться ликованию выжившего, установке "живём один раз" и... сожалениям. Множеству сожалений о том, что они с Нёвилеттом ещё не. И этих "не" бессчётное множество. Не поговорили, не признались в неозвученных чувствах, желаниях, быть может, не провели время вместе. Испытывал ли Нёвилетт что-то похожее? Вряд ли. Однако Ризли уверен, что сейчас происходящее взаимно, полностью обоюдно, независимо от того, какими путями они вновь добрались до общей цели.       Чужое удовольствие в буквальном смысле осязаемо, горячее, твёрдое, Ризли чувствует это рукой, которую опускает ниже. Движения торопливы, скомканы. Им некогда перешептываться, некогда наслаждаться моментом в полной мере. Время и без того идёт непозволительно быстро, становится всё сложнее выдумать адекватную причину задержки судьи. — Вам пора идти. А то кто-то обязательно подумает лишнего.       И Ризли бы этим мыслям позавидовал, хотел бы исполнить их в реальности, но в итоге крадёт последний поцелуй, вслушивается в тихий, только ему доверенный выдох и отстраняется. Они оба липкие там, внизу, а наверху растрёпанные, покрытые испариной, со всё ещё излишне расслабленным и мягким выражением лица. В таком виде идти, конечно, никуда нельзя, и взгляд мечется по кабинету в поисках салфеток. — Вы беспокоитесь о себе?       Ризли мотает головой, нет, конечно же, нет, только о месье, смотрит и впервые видит что-то настолько странное в глазах напротив. Нёвилетт медленно моргает, словно прогоняет остатки сна после пробуждения, кивает и на этом всё. — Да, действительно пора.       Конец. Больше они друг друга не касаются. В полной тишине приводят в порядок, и лишь перед самым выходом Ризли находит силы ещё раз окликнуть судью, чтобы указать на выбившуюся прядь волос. — Благодарю вас.       Хотя благодарить, в сущности, не за что. Если только это не "спасибо, Ваша Светлость, что сделали нашу жизнь сложнее". Тогда Ризли согласен. Теперь всё сложно.

***

      На самом деле не так уж и. Сложности, конечно, появляются, но встречи с судьей редки и наполнены безотлагательными делами, почти некогда стыдиться и поддаваться воспоминаниям. Некогда смотреть на губы, думая лишнее, некогда проявлять слабости. И в общем-то верить легко, что ничего там в крепости и не было. Лишь изредка, в конце встреч, их взгляды пересекаются, возможно, всего на секунду дольше положенного, но Ризли убеждается, что Верховный судья всё ещё его хочет. Хочет и молчит. И Ризли понимает его прекрасно, и как раньше давит подобное ответное желание невысказанным, потому что не впервой. Потому что это — привычнее и проще, чем обратные действия. Репутация Нёвилетта должна оставаться безупречной, но Ризли — огромная чернильная клякса на ней, пятно, и ни избавиться от него, ни стереть. Нет ни одной причины, по которой их союз бы восприняли обществом адекватно. А значит, самое лучшее, что они могут делать — держать дистанцию и дальше. Случившееся в кабинете больше никогда не повторится, думает Ризли.       Но повторяется.       Конечно, не сразу. Неделя сменяет другую несколько раз, прежде чем они вновь оказываются рядом, вопреки убеждениям, что больше им не следует никогда, ничего и никак. Возможно, дело в том, что Нёвилетт на такую установку не соглашался изначально, а быть может всё это — очередная игра обстоятельств, благодаря которым они оказываются наедине дольше пары минут. Теперь в кабинете Верховного судьи.       Они снова не спрашивают, не ждут инициативы, потому что она выплёскивается, рвётся наружу сама, толкая их в объятия друг друга. Слишком жадные даже для любовников. Но ни Ризли, ни Нёвилетту некогда наслаждаться моментом, растягивая каждое действие, они не живут лучшую жизнь, где им позволено просто быть вместе столько, сколько того захочется, а значит приходится красть крупицы чужой близости, выгрызать её зубами и отпечатывать наглым образом в сердце.       Спина больно упирается в стену, затем в шкаф, что грозно качнулся, явно планируя выплюнуть пару книг на пол, но то остаётся незамеченным. Спиной Ризли исследует большую часть поверхностей кабинета, пока, наконец, не чувствует мягкость дивана под собой. — Дверь? — Закрыта.       У них в распоряжении не больше десяти минут, истинная жалкая мелочь, но ни одна секунда не уходит понапрасну. Они жмутся друг к другу, оголяя небольшие участки тел, чтобы проще одеться после, покрывают их поцелуями, Ризли кусает чужие ключицы, позволяет просто ужасную роскошь, пачкая светлое чистое тело судьи своими метками, но Нёвилетт, похоже, не против. Он не остаётся в долгу и даже издевается: засосы на шее Ризли расцветают в заметных местах, нужно в несколько раз внимательнее накладывать бинты, чтобы скрыть это. Но и чёрт с ними.       Их ноги путаются в полуспущенных брюках, ограничивают движения, но на всё эти недоразумения очень просто закрыть глаза, как только они касаются друг друга вверху — губами, ниже — руками, и не только ими. Общий темп находится естественно и легко. Каждый рваный выдох задает необходимую частоту, и ладони следуют ей, двигаются, пока не становятся окончательно липкими, пока пик сегодняшней встречи и напряженное влажное удовольствие обоих не смешиваются вместе, пачкая животы и, совсем немного, одежду.       Удивительно, но в запасе ещё минута-другая. Во взглядах скользит мимолётная, едва уловимая нежность, пока они помогают друг другу очиститься и одеться обратно, уложить волосы и, в случае с Ризли, прикрыть шею. Так жаль, что подобный формат встреч почти не оставляет простора для фантазий и действий, но не то, чтобы кто-то жалуется. Остаётся тридцать секунд. Они тратят их на самый медленный и чувственный поцелуй на который только способны. А потом раздается стук в дверь. — До свидания, месье Нёвилетт. Время вышло.

***

— Ваша Светлость! Прошу прощения, не могли бы Вы отнести это месье Нёвилетту? Дело срочное.       Мелюзины не те, кто будет лгать или создавать двойное дно у ситуаций. Раз она говорит, что срочно, значит, вероятно, всё так и есть, вот только... — Он разве не в кабинете? — К сожалению, уже дома. Но Вы же собирались в город? Я подумала, что это будет Вам по пути... Но, если нет, то, конечно, отправлюсь сама, простите! — Нет-нет, всё верно. Не переживайте, это не доставит мне хлопот. — Ваша Светлость, благодарю Вас! Передайте ещё, что завтра утром назначено особое раннее слушание в театре, материалы должны быть изучены до того. — Конечно. Обязательно.       Ризли дежурно улыбается на прощание и не верит. Не хочет верить. Он давит едва зарождающуюся внутри искру надежды и не думает ни о чём. Нужно всего лишь отнести документы. Поздороваться, попрощаться, не более. Так и сделает.       Точнее хочет сделать. Но почему-то обстоятельства удивительно благосклонны: за весь путь к дому Верховного судьи ни одного прохожего. Ризли понимает, что о его визите никто не знает, мысли в голове от осознания этого вязнут, путаются, становится тяжелее дышать. Только бы теперь дверь быстрее открылась, пока нет любопытных глаз.       Лицо Нёвилетта максимально удивлённое, озадаченное. Гостя он пропускает в дом рефлекторно, молча уходит в комнату и уже там задаёт ожидаемые вопросы. — Меня послали передать вам это.       На небольшом комоде остаётся увесистая папка с бумагами. Ризли смотрит на неё, затем передаёт слова мелюзины. И молчит. Ну, получается, всё? Дело сделано. Взгляд поднять страшно, чтобы не увидеть там безразличие, чтобы отложить момент прощания, ведь никаких причин, никакого права надеяться на… — Вас видели?       Ризли качает головой. Сам не понимает, откуда у него столько удачи в не самый поздний вечер. — Нет.       Никто не знает, что он здесь. Ну, кроме... Впрочем, мелюзина не воспринимается как серьезный источник слухов, вряд ли её фантазия допускает хоть малейшую мысль о чем-то неприличном. — Хм. Хорошо. — Звучит будто совсем устало с другого угла комнаты.       Хозяин дома вдруг выдыхает, сдувается, как шарик, крошится и ломается шаг за шагом, снимая с себя социальные маски, титулы и ответственность. В конце пути перед Ризли стоит самый обычный человек. Не Верховный судья, не исполняющий обязанности архонта, просто Нёвилетт. И это впервые.       Впервые время не имеет значения, впервые они не скованы определенными обязательствами и внешним видом, впервые Нёвилетт тянется к Ризли, когда воздух между ними ещё не искрит от накопившегося напряжения, когда всё спокойно, без спешки. Руки мягко, сначала едва невесомо исследуют изгибы шеи, лёгкую щетину — Ризли брился, честное слово, — путают пальцы в черной с проседью копне волос. — Вы, — рука вдруг дергается и голос тоже на секунду сбивается, — должны сейчас вернуться в крепость? — Возможно. — Почему-то почти шепотом. — Должен ли? — Нет, — Нёвилетт смотрит внимательно, наклоняется и оставляет почти детский поцелуй в щеку, — останьтесь.       Ризли достаточно и этого, но вдогонку у самого уха: —Я прошу вас.       В этот раз у них есть настоящая роскошь — время. А ещё они могут снять друг с друга одежду, и делают это. Не спеша, медленно, как разворачивают драгоценный подарок, где нетерпение перебивается благоговейным трепетом, и это чувство не хочется спугнуть. Кожа Нёвилетта — белоснежная, чистая, мягким бархатом ощущается в ладонях. Всё так, как Ризли представлял. Сам он подобным похвастаться не может: весь покрытый шрамами, с остатками синяков после тренировок и боёв. Словно грязный, недостойный. Но доказать, видимо, хотят обратное, губами стереть, перекрыть поцелуями каждую застарелую отметину. И тело глупо и доверчиво реагирует на ласку, поддаётся и плавится, согласное получить ровно столько, сколько ему дадут. А дать Нёвилетт решает многое, потому что теперь он — на коленях, и Ризли уверен, что выдержка готова закончиться даже без подобных проверок на прочность, ведь не каждый день столь высокопоставленное лицо готово так низко пасть перед кем-то вроде него. И Ризли принимает всё с благодарностью. Если Нёвилетт хочет. Кто он такой, чтобы ему запрещать.       Внизу горячо, мокро, чужой язык задевает самые чувствительные места, губы плотно сжимаются, и Ризли не может сдерживаться. Бедра двигаются навстречу влажности рта, хочется больше, глубже и где-то наравне с этим хочется так же. Подарить похожие чувства в ответ и попробовать желание на вкус. Неизвестно, предоставится ли когда-нибудь такая возможность, но очень хочется верить, что да. Сейчас же у Нёвилетта явно другие планы. Он не доводит начатое до конца, оставляет без яркого финала, а, быть может, яркий финал просто ещё впереди. — Могу ли я пригласить вас в другую комнату? — И куда же? — В спальню. — Хотите, чтобы я ночевал тут? — Возможно. Помимо прочего.       В спальню идут быстро, нетерпение постепенно пробивается наружу, потому что так привычно, потому что кажется, что вот-вот всё обязательно кончится. Мягкая кровать встречает на территории нового гостя, воздушное одеяло обнимает тело и путается в ногах. Молочная кожа сияет чистотой на фоне бледно-голубых простыней, и Ризли накрывает эту картину собственным телом. Нёвилетт не против.       Близость тянут медленно. Вновь опомнившись, что гонки нет, позволяют исследовать предпочтения друг друга. Раньше о подобном заботиться было некогда, а теперь хочется только так, чтобы приятно, чтобы нравилось, чтобы несдержанным удовольствием растекалось по телу. Ризли тонет под волной смешанных чувств, пока вновь и вновь прикасается к Нёвилетту. Он тратит до безобразия много времени, прежде чем перейти к чему-то большему, к кульминации встречи.       За окном окончательно темнеет и видно лишь силуэты тел, что двигаются в общем ритме, слившись в одно целое. Звучат приятные слова, тихо, шепотом, близкие к отчаянным признаниям о неозвученных чувствах, сбитые вдохи и звуки соприкосновения тел. Комната впитывает происходящее, остаётся безмолвным свидетелем того, как в последний раз выгибается тело снизу, как старается человек над ним, и как оба они валятся, обмякают и, не разрывая объятий, продолжают лениво покрывать лица друг друга поцелуями, отпечатывать каждое сказанное ранее слово, подкрепляя истинность.       У Нёвилетта ещё есть работа. Ризли помнит. Но хочется полежать рядом немного. — Я должен идти и изучить документы.       Ризли согласно мычит, но не шевелится. — Мне будет намного проще это сделать, если вы позволите мне хотя бы взять их. — Нёвилетт целует его в лоб и предлагает компромисс. — Я вернусь с ними сюда, если хотите.       Хочет.       Горит ночник, облизывает стены мягким оранжевым светом. Чуть выше, над ухом, шуршат бумаги. Ризли устраивает голову на коленях сидящего в кровати судьи и погружается в лёгкий сон, пока тот изучает материалы дела. Иногда Нёвилетт гладит его по голове перед тем, как перелистнуть очередную страницу. В этом моменте хочется остаться жить, думается напоследок, перед тем как окончательно заснуть. — Ваша Светлость, пора вставать.       Что? Опять спешка? Ризли подскакивает, приходит в себя почти моментально и по привычке ищет взглядом часы. — Который час? — Пять утра.       Отлично. Вот только... — Чего? — Да, знаю, обычно я просыпаюсь раньше, но ничего. — Что вы планируете делать столько времени?.. — Как что? Нужно принять ванну, уложить и заплести волосы, подвести глаза, о, — Нёвилетт вдруг оборачивается и выглядит растерянно, — наверное, я зря разбудил вас так рано.       Ризли надолго запомнит этот образ домашнего, немного сонного и растрёпанного Нёвилетта, что не успел ещё натянуть привычные Фонтейну образы. Ради этого он готов вытерпеть даже столь раннее пробуждение. — Нет, всё в порядке. Зато могу дольше смотреть на вас. — Ризли.       Волосы прядь за прядью складываются в немного неуклюжую косу. Опыта нет, руки не слушаются, но хочется постараться, помочь, лишь бы касаться ещё раз, и ещё. Там, за порогом дома, уже через час они вновь будут исполнять заданные социальные роли. Ризли станет не знающим сожалений управляющим крепости Меропид, Нёвилетт — беспристрастным и справедливым Верховным судьей. Их встречи вновь будут редкими и исключительно деловыми, поэтому хотя бы в этот час Ризли напоследок путает пальцы в волосах, укладывает, чтобы ничего не торчало — выходит не очень, но Нёвилетт всё равно прекрасен, — и трогает, трогает, трогает. Немного шею, плечи, поправляет одежду. Их тела тянутся друг другу снова, даже без подтекста, просто впитывая крупицы близости, касаний, будто бы можно запасти эти эмоции впрок, распихать по карманам и забрать с собой на память. — Интересно, если я больше не буду управляющим крепости, то мы... — Будем видеться ещё реже. Только если вы не станете моим секретарём. — А я мог бы? — Нет. — Нёвилетт оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на Ризли. — Не думаю, что такая работа будет вам по душе. — А если мне по душе вы? — Тогда... — На лице будто смущение. — Впрочем, неважно. Нам пора.       Выходят из дома вместе. Смело, в некотором роде даже глупо, но Ризли верит, что в такую рань Фонтейн достаточно сонный и пустой. Каждый шаг отдаляет друг от друга, социальная пропасть вновь ширится, растёт, тянет Ризли туда, где ему и место. Им больше нельзя разговаривать об отвлечённом, и смотреть слишком долго нельзя тоже. Шаги всё медленнее, Нёвилетт движется вперёд, и остаётся только провожать спину взглядом. Лучше идти по отдельности. Безопаснее. — Я зайду к вам завтра.       Слова доносит ветер, впору списать на игру фантазии, но Нёвилетт оборачивается, губы шевелятся и произнесенное совпадает с их движениями. — Нужно будет обсудить некоторые вопросы. И, — взгляд по сторонам быстрый, почти напуганный, но тон серьёзный, без тени сомнений, — нас.

***

      Днём позже вопросы они, безусловно, обсуждают. Но это занимает неприлично мало времени. Куда меньше, чем поцелуи после. Куда меньше, чем: — Я думал о вас весь вечер. — Вы... — Не перебивайте. Я думал о вас, и, возможно, о том, что готов искать больше поводов для встреч. — И поцелуй вместо точки, и ещё один, как заглавная буква для нового. — Но тогда придётся нагрузить вас бесполезной работой, вы же понимаете?       И не то чтобы Ризли против. — Но, месье, можем ли мы? — Можем.       Верховный судья его хочет. Ризли знает и понимает его прекрасно, и желание ответное разделяет, доказывает словом и делом. И чувство это никуда не деется, как не денется теперь осознание, что Нёвилетт его, похоже, любит. Наклоняется к самому уху, шёпотом подтверждает. Да. Любит и не молчит.       И это взаимно.