шерше ля фам | ЧЕРНОВОЙ ВАРИАНТ

      «Расскажи, как пахнет тлеющий вечер, Сжигая в старых записках слова, Девочка, когда целовал твои плечи, Я Христа на кресте целовал.       В гниющую рюмку бросилась веха, Сбит адресат, сообщения стёрты. С тех пор, как ты безвозвратно уехала, Я уже не живой, я мертвее всех мёртвых.»       ©Серёжа Март «Когда целовал твои плечи»

      Она прижала окровавленное остриё к рубашке, белизна которой напоминает снег, а багряные пятна — алые ягодки на нём. Он прорычал что-то нечленораздельное, пока с его шеи, по которой клинок скакнул, как соскользнувшее лезвие цирюльника, сочил кровавый водопад. Не прошёл он и двух шагов, как его тело пало на пол. Она сглотнула, смотря на ещё тёплый труп уже бывшего работодателя.       Гул рынка отдавался неприятным шумом в ушах. Почему она это вспомнила? Зачем? Ей заняться нечем? Что было, то было. Сделаного уже не воротишь. Аманда прикрыла глаза, пытаясь прийти в норму. Даже с прикрытыми веками она видела ту сцену. Как же ей хотелось забыть это, но не получалось. Простояв так минуты две, девушка открыла глаза. Прямо перед ней стоял Дагур и смотрел на неё внимательно, словно коршун. Заметив, что она обратила внимание, спросил:       «Эй, с тобой всё нормально?»       — Да, порядок. А что? — сказала девушка холодно, будто воспоминания и не было вовсе.       — Да так, ничего. Ладно, пошли, а то попадёт от Райкера, — ответил Дагур, пожав плечами, и ушёл. Глянув на уходящего берсерка, Аманда последовала за ним. Через несколько минут они подошли к Райкеру. Мужчина на повышенных что-то объяснял своим горе-подчинённым. Хедер же улетела в разведку.       — Эй, вы! — Гримборон подозвал двух охотников. Те, как ошпаренные, подбежали к главному, встав в стойку «смирно». — За оружием.       — Есть, сэр!

⋆☬‧₊˚𖤓‧₊˚⋆

      Расплатившись за покупку, они пошли дальше. Остановившись у человека, который рассказывает о новостях, начальник повернулся к травинице.       — Аманда, ты идёшь за лекарствами. С тобой пойдут двое охотников. Как закончите, возвращайтесь на корабль, — грозно приказал Райкер, подозвав двоих бугаев.       Кивнув, Аманда вместе со своими «помощниками» отправилась за лекарствами. Когда они проходили по площади, на них смотрели как грозно, так и испуганно. Не обращая внимания, охотники дошли до лавки. Как только они пришли, продавец засуетился и начал обслуживать дорогих клиентов.       — О, взгляните на это! Это вербена. Говорят, что эта трава помогает от всех недугов и болезней, даже самых страшных. Мне привезли её из очень дальних стран... — начал было рассказывать продавец, на что охотница закатила глаза.       — Давайте вернёмся к делу, — перебила его девушка, выставив руку перед собой, в знак того, что травнику стоит промолчать, и продолжила: — Значит, давайте мне вербену, мяту, шалфей, бруснику, клюкву и зверобой.       Наблюдая, как продавец быстро достаёт необходимое, Аманда ждала. Может и не долго, но для неё это была вечность. Когда всё было оплачено, она вместе со своими горе-помощниками, которые несли мешочки, под её замечание, цитирую: «Несите аккуратно, точно как невесту на брачную ложу» — направилась обратно на корабль. Придя на судно, охотники отдали ей мешочки и пошли работать. Корабль тронулся. Зайдя в каюту, её встретили крики попугая. Покормив его, Аманда села перебирать купленные травы. Закончив, она легла на кровать и сразу же заснула.

⋆☬‧₊˚𖤓‧₊˚⋆

      Утро началось не с турецкого кофе, а с криков начальника. Проснувшись и одевшись наспех, она отправилась узнать, что же опять взбесило Райкера. Оказывается, не только она решила пойти на крики. Дагур с Хедер тоже проснулись с его шума. Взбесился Райкер из-за своих подчинённых. Позже он позвал берсерков и Аманду обсудить план действий.       Если честно, то Люденберг не хотела ни о чём думать. Голова забита разной чушью, причём бессвязной.       «И какая Ночная Жуть его укусила?» — она окинулась на спинку дивана, обитого кожей Ужасного Чудовища. Всё что Аманда могла понять — она ничего не понимает. До разума лишь доходят обрывки слов, смешиваясь с бредом в сонной голове. — Райкер, может тебе ромашковый чай заварить? — предложила она, зевая.       Райкер взглянул на это сонное царство: Хедер и Аманда «клевали» носами, пытаясь не уснуть, а вот Дагур... рыжий сопел — это было похоже на храп Жуткой Жути, нежели на сопение — на плече у сестры, которая уже перестала отбрасывать этого бугая с себя, смерившись с судьбой. В её список причин почему Дагур достоин смерти пополнился.       Мужчина выдохнул:       «Думаешь поможет?»       — Нет, — ответила Аманда. — Но я предлагаю обсудить всё на трезвую голову. Сейчас ничего толкового мы не придумаем, — оперла́сь она рукой об подбородок, смотря на начальника, ожидая ответа того.       Райкер тоже выглядит весьма помятым: взгляд, выражающий всю усталость и боль, мешки под глазами — свидетели бессонных ночей. Он кажется самым настоящим живым мертвецом. Как бы абсурдно не звучало. Да и нервозноть начальника Аманда могла понять. Сидеть за документами часами — ужасно и спина с шеей затекают, от чего себя можно почувствовать древней старухой или дедом.       Райкер махнул рукой, мол, делайте что хотите. Сам мужчина тоже понимал, что с этими нежитями он ничего не сможет придумать.

⋆☬‧₊˚𖤓‧₊˚⋆

      Аманда не любит привязываться к людям и не хочет, чтобы к ней проникалась глубокими чувствами. Заслужила ли она тепла, поддержки, заботу после всего что сотворила? Определённо нет. Душегуба нельзя оправдать, пожелеть. Она хотела, чтобы её сожгли на костре, как тех ведьм, или Нерон отравил её вместе с Британником. Это определённо было лучше, чем муки совестливого убийцы. Хуже только то, что это она хранит в себе. Это не та история, которой можно хвататься за кружкой алкогольного напитка в таверне. Кровь нельзя отмыть кровью, водой, даже святой. Она ничем не отмывается, а лишь впитывается в плоть, не забывая оставить на коже своей след, каждый раз напоминая об ошибках, о грехе. Сколько бы лет не прошло совесть будет пытать. Медленно. Мучительно.       Жизнь научила Аманду, что за каждый поступок надо уметь отвечать, ведь все они несут определённые последние. Конечно, хотелось, чтобы судьба преподала его раньше, но не вышло. При мысли о том, чтобы повернуть время вспять в голове сразу возникает одно слово: поздно. Уже поздно. Выбор свой ты уже сделала. Собственная совесть давит, напоминает, тем самым ударяя по самому больному. Аманда по сути сама себе враг. Саму себя изводит ненужными мыслями, самоугнетением. Это ведь гораздо проще, нежели обычной жизнью жить.       После метофарического раскола обычной жизнью жить нельзя.       Но многие люди убивают, ведь имеют право. Например, правители. Кто их осудит за приговор на смертную казнь или за то, что они убили? Никто. А простого человека — Божью, но дрожащию тварь — все. Ведь он согрешил. На эшафот его надо! Так почему ярлу нельзя лечь да взойти на пла́ху? Потому что его грешки отмаливает народ? Почему одни имеют право, а других право имеет? Почему низшие люди должны жить в послушании, любить быть послушными да повиноваться высшим, коих Боги для великих дел создали и для того чтобы они эти великие цели и идеи реализовали. Если такому человеку требуется для воплощения своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя может дать себе разрешение перешагнуть через кровь. Так кто же ты? Тот, кто исполняет приказы, покорный посредственный или ненормальный, способный навязать волю других и общества?       — Дамам ум не лику, — Аманда взглянула на птицу, которая не опять, а снова ляпнула какую-то фразу, что услышала. Больше этот попугай ничего не умеет. Только жрёт, сквернословит, ну, а ещё дамский угодник.       Люденберг улыбнулась, поджав губы, легко усмехаясь. В серых глаз, где обычно читается только злоба, скука, усталость, апатия, сейчас промелькнула какая-то искра. Глупые речи птицы всегда одаются окликом в сердце, которое не может любить. По крайней мере, в этом убеждена сама Аманда. Она не знает, какого это, любить, а какого быть любимой давно забыла. Сердце этого не помнит.       — А ещё чтение вредит девушкам... — добавляет она, кладя расчёску на тумбу и беря заколку, которая больше напоминает какую-то веточку, закатывая ей своеобразный пучок: некоторые пряди собраны, а остальные сдают на плечи. — ... они, то есть мы, леди, от этого думать начинаем, — с иронией произносит Аманда.       — Стыд! Срам!       «Счастливый же ты. Ни о чём и ни о ком не думаешь, за некультурную брань тебя не осудят, за то что выколил кому-то глаза — тоже. Но если бы в мире не было правил, морали, то люди творили не весть что, поедая друг друга, во всех смыслах. Но и сейчас в этом плане человечество ушло не далеко, но людей по-прежнему сдерживает внутренний маяк, регулирующий «плохое» и «хорошее».       Но если ребёнку в детстве родители не сказали что есть хорошо, а что — плохо. Как ему быть? Как он это узнает? Станет моральным подонком иль сам разберётся в частичках Инь и Яня? Тварь ли он дрожащия или право имеет? Будет он трястись перед всем или тот, кто войдёт в историю, приписав своё имя к великим?»       Ни для кого не секрет, что люди всегда делились, делятся и будут делится на классы — сословия — «высшая» и «низшая». Одни повинуются другим, пока те даже в ус не дуют. Кто-то выбирается из грязи в князи, а кто-то наоборот падает в кровий навоз, например, проиграв своё состояние в карты или пропив.       В дверь кто-то постучался, нарушая дискуссию Люденберг с собственным отражением.       — Открыто.       На пороге показался один из охотников — всех по имени не упомнишь, на одно лицо, как будто клонировали.       — Райкер зовёт. Говорит срочно.

⋆☬‧₊˚𖤓‧₊˚⋆

      Летнее солнце беспощадно жгло глаза, обжигая кожу. Аманде казалось будто бы она горит, как ведьма, в огне. Особенно, если учитывать, что без плаща она никуда не выходит. Так уж сложилось. Кожа у неё слишком светлая и тонкая — каждая венка виднеется, отчего с представителями «голубой» крови её можно спутать. Но это отнюдь не так. Дочка цирюльника никак не может быть аристократкой, ежели не подкидыш.       Об этом история, пока что, умалчивает.       Райкер ходил туда-сюда, говоря о своём гениальном плане, который как-то связан с Снежными Призраками и злосчастным Драконим Глазом. Впрочем, ничего нового — ничего интересного. В лазарете веселее. Там хотя бы раненые и есть, что лекарю делать. Аманде уже не терпелось испытать купленые нитки, зашивая раны зазевавшихся бугаев. Её лазарет — единственное место, в котором Люденберг по-настоящему чувствует себя на своём месте, как и в травянной лавке на конце Северных Рыноков. Это словно кусочек родной Августины, хоть, и разница всем.

⋆☬‧₊˚𖤓‧₊˚⋆

      Аманда знала одно: чувство юмора у Гримброна нет или оно очень при очень плохое. Она никогда не переносила холод. Абсолютно. Никак. Ни в каких условиях. Но почему она со всеми на этом всеми Богами забытом острове, покрытым снегом, где можно замёрзнуть насмерть. А умерать бесславной смертью никому не хотелось. Все хотят умерать красиво, как герой, дабы с лавровым венцом и всеми почастями войти в Вальхаллу. Никто не хочет умерить недостойно, коротая вечность в царстве Хель.       Хотя по холоду этот остров чем-то Хельхейм напоминает.       — Нам стоит сосредоточиться на побережье, — посоветовала Хедер.       — Двигаемся в горы, — не послушал совет Райкер.       — Ты оглох?! — возмутилась она. — Я в горах всё обыскала. Там пусто!       — Я предлагаю двигаться нам в сторону тропических островов, — сказала Аманда, сильнее укутавшись в плащ с меховым воротом. Это ворчание все проигнорировали. — Знаешь, Хедер, — она повернулась к наезднице Шипореза, — есть такая поговорка: семь раз отмерь — один раз отрежь. Как бы я не хотела здесь быть, но лучше вновь осмотреть горы и убедится, что правда ничего нет, нежели потом разбитое корыто оплакивать. Или у тебя какие-то возражения?       — Нету... — сквозь зубы практически рычит Хедер, сжав край карты. «Чёрт бы побрал эту травницу», — она не желала, чтобы весь план, идеально, а может и не очень, спланированый шёл дракону под хвост.       Хедер и так вся на иголках и из кожи вон лезет, только бы её не уличили во лжи. А ещё ей не хотелось, чтобы охотники и наездники столкнулись. Драки не избежать же. Главная же цель: прийти, не найти и уйти. Всё легко, как и испортить.       — Ну и отлично, — сказала Аманда, словно не замечая, а может так и есть, злость в голосе Хедер.       Люденберг порой собственная работа не нравилась. В частности, из-за таких, как она говорит, «недоразумений», в виде снежного острова. Зиму и холод она терпеть не может. Но вот есть и вторая сторона медали: её лазерет, куда только попал уже во власти лекаря. Но судьба всегда играет с ней злую шутку, так и не понимая, что у Аманды с чувством юмора тоже всё очень плохо.       Она в глубине души хотела вновь оказаться маленькой девочкой, которая темноты боится, а когда гремит гром — прятаться от страха под одеяла, ожидая когда придёт старший братец; он уверит её, что не надо ничего боятся, в гроза вовсе не страшная. Малютка Аманда раньше считала его героем, а взрослая в этом очень сильно сомневается. Герой бы не влез в долги, герой бы не оставил всё как есть, герой бы не сбежал. Он бросил её и свою невесту, даже не удосужившись писать хоть раз в два месяца.       «Наверное, сгнил в какой-то канаве...» — подумала она. Где сейчас брат — она знать не желала. Не хотела знать, в каком здравии: сдох — ну и земля ему пухом; не сдох — живучий, однако. Но для неё он мёртв, и не важно, как это на самом деле. Мысленно она уже его похоронила со всеми почестями и оплакивала тоже мысленно.