Взгляд

Глаза. Игра света на их поверхности порой создаёт удивительные эффекты. Вкупе с мимическими мышцами, застывающими на лице в нескольких десятках комбинаций, они способны отразить внутренний мир человека со всеми его переживаниями и радостями, облегчением и недовольством. А порой они открывают нутро даже тогда, когда человек всеми силами стремится скрыть своё состояние — сквозь фальшивые эмоции, сквозь напущенное безразличие глаза скажут очень многое. Пасмурный день, собрание в одном из особняков центра Москвы. В первый год без войны, казалось, по-особенному двигался даже сам свет. Он кротко и осторожно заходил в зал через окна и прозрачные кружевные занавески, удивлённо реагируя на каждый мирный день. Желтоватый свет люстр падал вниз столь же аккуратно, не слишком сильно перебивая естественное освещение и будто бы разговаривая с ним на особенно распространённом в то время молчаливом языке тех, кто пережил одно и то же потрясение. На языке, в котором поток слов с лихвой могли заменить многозначительный взгляд и слабая улыбка. Пожалуй, глаза одного из присутствующих выделялись особенно сильно — золотистые, словно вобравшие в себя свет ясного июньского утра, когда лучи солнца бросаются в лицо ребёнку, который в ответ лишь с особо умиляющим недовольством зевает и укутывается в одеяло с головой посильнее. Только вот падал он из них отнюдь не с той жизнеутверждающей силой. Это был взгляд человека, позабывшего само значение слов «отчаяние» и «сопротивление». Это был взгляд Вильгельма — того, чьё древнее название «Кёнигсберг» ещё несколько месяцев назад особенно сильно тревожило уши и любопытство его нового окружения. Хоть Калининград, хоть Кёнигсберг, да хоть Славгород. Значение для Вильгельма такая мелочь, как название его собственного города, уже не имело. Можно было бы сказать, что практически вся Германия с её бывшими территориями того времени теперь представляли не более чем выжженную пустыню, если бы покосившиеся скелеты зданий, руины бывших дворцов и крепостей, а также застывшие посреди улиц консервные банки выжженных трамваев и машин не были чем-то более удручающим неподготовленный глаз. Таким же опустошённым к весне 1945 года стал и Вильгельм. К своему гордому званию родины Иммануила Канта, любимца немецких монархов и древней военной крепости Твангсте относился с равнодушием к аляповатому бесполезному подарку, не более чем собирающему пыль с полок. Прочие сидевшие избегали даже смотреть в сторону Вильгельма, словно боясь зацепить какую-то заразу. Да и тот не слишком стремился привлекать к себе внимание, привычно усевшись поближе к краю стола и лишь изредка бросая взгляд на кого-нибудь из присутствующих. Правда, стоило Твангсте хоть на миг притянуть к себе чьё-то внимание, он непременно читал в обращённых на него глазах то отвращение, то изумление, то отчуждённость. В прочем, при любом раскладе эти эмоции означали одно — «своим» Калининград здесь является лишь номинально. Правда, один из присутствующих выглядел в корне иначе. Во взглядах многих городов, переживших военные действия на своей территории, читалось что-то особенно серьёзное и увесистое. Оттенок глаз этого человека напоминал московский, но не был таким палящим и пронизывающим душу. Глубоко-рубиновые, с уходом в бордовый они излучали спокойствие глади озера, застывшего после ненастной череды дней под тихим и ярким закатом. Ни единый проблеск какой-либо эмоции не вырывался из этих глаз, к которым даже свет ламп притрагивался с особым почтением, словно понимая, кому принадлежит этот чистый и одновременно пустой взгляд. Даже в кругу городов-героев, удостоенных за колоссальный труд своим почётным званием, Сталинград пользовался небывалым уважением. Что уж там, слухи о стойкости солдат там, неделями не позволявших врагу продвинуться хотя бы по улице, даже на военных собраниях рейхсканцелярии вызывали у приближённых к фюреру одновременно ужас и неохотно показываемое почтение. Вильгельму же казалось удивительным, как эта почти двухметровая фигура, взвалившая на свои изрезанные шрамами плечи все тяготы войны, продолжала сохранять в своём взгляде и движениях бездонное спокойствие. И ещё страннее было ни разу не заметить брошенный с его стороны полный омерзения взгляд, ожидаемый всеми остальными городами. Кое-что ещё у этих двоих, стоявших по разные стороны баррикад людей было схожее — тихий, не отдающий хоть намёком на жар огонь в глазах. Уничтожив то, что имело значение для них раньше, неутихающий огонь войны будто бы в издёвку продолжал выжигать внутри своих носителей. Темнота же почти матовых зрачков — пепел, поглощающий весь поступающий в них свет.