Тебе, в столицу

Февраль, 1991 год. Жизнь москвичей понемногу начинает расцветать с приходом первых солнечных лучей – предвестников весны. Световой день плавно увеличивается, крещенские морозы отходят, однако хлопья снега, падающие с голубого неба, напоминают о том, что оттепель будет происходить незаметно, - поэтому вся столица в томном ожидании продолжает решать свои неотложные дела: работать на благо уже завершающего свою карьеру Советского Союза, строить планы на светлое будущее и смотреть только вперед. Школьники, недавно освободившиеся с занятий, со всех ног бегут за гаражи, чтобы пустить сигарету по кругу – «по-армейски», совсем забыв намотать теплый шарф и застегнуть куртку. С трудом оторвав примерзшую ветку с ближайшего куста, разламывают ее пополам, конструируя своеобразный держатель для папиросы, закуривают и с недовольством отмахиваются от едкого дыма, который не выветрится по приходе домой. Боясь получить «по шапке» от старших, делят хлеб, спрятанный на дне портфеля с самого обеда, чтобы избавиться от пахнущих улик преступления. Студенты вузов, отошедшие от изматывающей сессии, продолжают посещать пары в надежде оправдать ожидания родителей и с их помощью устроиться в приличное место – карьера научного деятеля, ученого, понемногу начала терять флер загадочности и престижа, предательски оставляя своих последователей с посредственной заработной платой и солидным статусом «профессора», который, по своей сути, ничего не значил. Молодые парни, приезжающие в университеты, выполняют свой долг перед родителями, законно отклоняясь от воинской обязанности еще на несколько лет, девушки же стараются найти себе достойную партию для последующего создания крепкой, традиционной, образцово-показательной семьи (не без элементов настигающей демократии, естественно). Главная героиня нашего романа также соблюдала упомянутые предписания: будучи прилежной студенткой, старалась без уважительной причины не пропускать пары, писать научные статьи, относящиеся к исследованию влияния литературы серебряного века на устоявшееся советское общество, а также посещать книжные клубы, особо не пользующиеся популярностью среди ее ровесников. При этом назвать ее серой мышью, закутавшуюся в плед гранита науки и невидящую ничего, кроме книжек, сложно, поскольку ее экспрессия, индивидуализм и утонченность внешнего вида создали вокруг атмосферу легкости, вечного праздника и уюта, привлекающего всех более или менее адекватных и представителей современного молодежного круга. Ум ее привлекал личностей ленивых, но изворотливых, точно знающих, что высшее образование – это пережиток прошлого, внешность – парней избирательных и смелых, а характер – людей мягких, способных подстроиться под любые изменения окружающего мира, но остроумных. Конечно, хочется описать ее как человека, меняющего судьбы и сознания, продвигающего нужные идеи и смыслы, но не можется: ужасная эгоцентричность, вспыльчивость и синдром самозванца в некоторой степени отталкивают, заставляя думать о ее высокомерии и жестокости. Однако не может быть человеческая натура описана лишь с положительной стороны: в каждом будет найден изъян, который, в зависимости от ситуации, может являться и преимуществом… Но сейчас не об этом – продолжим столь ответвленное, при этом необходимое для понимания всей полноты картины, повествование. Иванова Екатерина Владимировна, 1972 года рождения, уроженка города Москвы, района Измайлово, студентка 3-его курса филологического факультета университета N, в один из уже обрисованных февральских дней закончила занятия: день был солнечный и снежный, от терпкого мороза, пробиравшего распаренное после насиженных лекционных аудиторий тела, не защищала даже песцовая шуба, подаренная отцом на совершеннолетие. Гордо перебирая длинными ногами, обутыми в новомодные сапоги из черной кожи на каблуке, Екатерина спускалась с лестницы, ведшей ко входу в университет. Глубокая морщина, образовавшаяся на лбу в ходе длительных размышлений, красовалась на утонченном лице и говорила о изнурительном учебном дне, который, наконец, подошел к концу. Замедлив шаг для предотвращения позорного падения, девушка сосредоточенно рассматривала ступеньки в надежде обрести полный контроль над ситуацией. Неожиданный оклик по имени, раздавшийся где-то за спиной, заставил ее обернуться, но не остановить движения. – Катя! Катя, не спеши, ты обещала дать мне конспекты лекций Соматыча, забыла, что ли? – сказал бодрый мужской голос с болезненной хрипотцой. – Подожди, говорю, ты обещала! Что я родакам скажу? Небольшая пауза, образовавшаяся между студентами, была спровоцирована стойкими попытками уйти от разговора с окликнувшим Катю парнем. Интеллигентность и, всплывающая временами раздражительность, заставила девушку ответить, резко повернув голову назад: – Боже мой, ты терроризируешь меня всю неделю… Если ты решил правдоподобно «болеть», то, будь добр, сиди дома, а не выпрашивай у преподавателей зачеты, которые должен был сдать месяц назад! – лобная морщина на лице девушки изогнулась в соответствии с поднятием правой брови. – Тем более, я обещала принести их во вторник, а сегодня – п о н е д е л ь н и к. – Отчеканила Катя, отворачиваясь. – Ну не даешь мне даже заговорить с тобой! – продолжил хрипеть парень, спешно спускаясь с лестницы, догоняя одногруппницу. – Ты самая ужасная женщина из всех, которых я знаю, Катя. Давай я тебя провожу, а ты вынесешь мне эту тетрадь несчастную. – голубые глаза, очерченные бледно-золотыми ресницами, игриво забегали, изучая физиономию Кати, которая ироничным взглядом смотрела на нежданного собеседника. – Один раз, и я отстану о тебя! – руки парня сложились в молитве, а худощавое лицо озарила улыбка. Иванова продолжила неуверенно шагать, то и дело посматривая на одногруппника. Мысли в ее голове играли на перегонки, взвешивая плюсы и минусы в поведении парня, а затем описывая достоинства и недостатки его внешности. Надоедливый спутник, являвшийся вечно прогуливающим и безответственным одногруппником Пашей Огурцовым, был хорошо слажен, поэтому теплая кожаная куртка с меховыми бортиками сидела на нем безупречно. Не застегнутый в спешке воротник и небрежно накинутый импортный клетчатый шарф создавали в его образе небрежность, отлично сочетаясь с взъерошенной темно-русой шевелюрой, полностью закрывавшей лоб. Немного поразмыслив о том, что она сможет перенести его ветреный характер еще час, Катя прищурилась, озвучив свое решение: – Ладно, пошли к метро, но на чай не позову! У меня мама сегодня дома, болеет. По-настоящему, в отличие от некоторых. – Я тоже болею, - ненатурально прокашлявшись, ответил парень – только у меня сердце болит, Катя! Потому что ты черствая, как камень! – красные от мороза руки парня, в этом время взявшие сумку Кати, опустились в наигранном бессилии. – Намеренно игнорируешь мои пылкие чувства! – Сам ты черствый, вон, руки, как наждачка. Перчатки надо носить, Паша! А ты все «Кать, Кать». – кивая головой в сторону почти отмороженных конечностей своего спутника, отвечала девушка с добродушной ухмылкой. Одновременно рассмеявшись, одногруппники продолжили спуск с лестницы в комфортном для обоих молчании. Катя опустила глаза, осматривая свои сапожки, а Саша теплым взглядом, но украдкой, рассматривал Катю, то и дело поднимая глаза вверх, когда она поворачивала белокурую голову в его сторону. Дойдя до снежного сквера, расположенного рядом с главным зданием университета, от безмолвных раздумий пару отвлек настойчивый звук сигнала подъезжающей слева машины, явно добивающийся внимания кого-то из идущих. – Па-а-а-авлик… Па-а-а-авлуша! – послышался насмешливый голос человека, сидящего за рулем и выглядывающего из окна переднего сиденья, - Опять к девочкам пристаешь, вот негодяй!