О последствиях иллюзий

Дом Сакуры — обитель спокойствия, нежности и удовольствия. Так было с самого первого дня здесь, лишь ослепляющие деструктивные чувства позволяли на миг перестать это ощущать. Единственный источник света — мерно работающий телевизор. Сакура предложила включить какой-то фильм, Итачи принял идею с воодушевлением — за время скитаний он не видел ни одного. Сюжет простой и истёртый до дыр: история любви, обречённая пройти через трудности, прежде чем обрести счастливый финал. Антураж Итачи бы с лёгкостью раскритиковал — кимоно, посуда, убранства дома лишь имитируют роскошь, но знающий выходец элитного клана поймёт — бутафория. Однако критиковать не хочется. Чувственно Учиха сосредоточен совсем на другой картинке. Он сам сидит, откинувшись на спину дивана, Сакура полулежит, перекинув через его бёдра свои бесконечно длинные ноги. По нежной светлой коже стелятся блики. Сакура, кстати, смотрит на экран очень увлеченно, с удовольствием зачерпывая клубничное мороженное ложка за ложкой. Это точно реальность? Сакура верит с трудом. Это какая-то вторая или третья ночь, когда в её доме они окончательно вместе. Но прежнее напряжение улетучилось. Кажется, если так и было не всегда, то точно именно так и должно было быть. Живописная кинолента, сладость мороженного, его горячие ладони, периодические размеренно поглаживающие её голени. Их сближение было долгим, но предрешённым. Оно случилось стремительно и, как казалось Сакуре, уже бесповоротно. И до того естественно, что все сомнения развеялись. Чувства обрели свою полноту. Когда актёры на экране слились в жарком поцелуе и шумно задышали в полумраке спальни, Сакура ощутила неумолимо нарастающее возбуждение. Она переводит взгляд на Итачи, изучая хорошо знакомый привлекательный профиль. Хочется не просто инициировать близость, а поиграть с Учихой. Сакура знает — она может себе это позволить. — А если с телом ничего не делать, оставить только иллюзию, что будет? — Она облизывает губы, собирая ярко-розовым языком остатки мороженного. Итачи медленно переводит взгляд. В глубине тёмных глаз уверенно разгорается похоть, Сакура кожей ощущает жар, которым набирается его сильное тело. — Хочешь проверим? — Его голос тут же становится хрипловатым. У Сакуры и у самой рот наполняется вязкой слюной. Взгляд загорается алым, и весь мир тонет в этом зареве. Сакура обнаженная, но ей не холодно. Наоборот, пространство будто обнимает её и согревает. Итачи стоит напротив, он обнажён лишь наполовину. Итачи недвижим, но девичье тело обласкивают ладони — широко гладят грудь спину, ноги. Сакура изнывает — она не может пошевелиться: никак не контролирует своё тело и лишь тихо стонет, не в силах отвести взгляд. Становится ярче — теперь её тело ласкают губы — шею, соски, живот. Влажные следы остаются повсюду, кожу покалывает от сладкого удовольствия. Болезненно ноет между ног — там, где клитор наливается тяжестью возбуждения. Сакура садится на колени. Итачи приспускает штаны. Она припадает к его члену жадно, размашисто облизывая, вбирая головку. Сосёт так, что западают щёки. Стонет бессильно и жалобно, когда широкая мужская ладонь давит на её голову, заставляя взять глубже. Возбуждение становится невыносимым, болезненным. Ей кажется, что смазка стекает по половым губам. Ладони продолжают гладить тело, сжимают ягодицы. Соски и шея горят от засосов. Сакуре кажется, она сходит с ума. По чужой воле она поднимает глаза и продолжает отчаяннее, громче, глубже, не отводя взгляд от пленяющего шарингана. Челюсть сводит, тело горит от ласк. Это становится настоящей пыткой, и слёзы бессилия собираются у кромки века. Сакуру возбуждают не касания, а тотальное подчинение. Итачи овладевает ей, и ничего горячее представить невозможно. Сакура дышит тяжело и часто. Иллюзия прекращается, а вот агония — нет. До боли горят щёки — от стыда. Промежность — от возбуждения. — Узнаёшь? — его голос вязкий и хриплый. — Это твоя фантазия, не моя. Очень пошло, Сакура. — Он тянется к её лицу и скользит по горящей щеке. — Разве может такая правильная девочка мечтать отсосать кому-то? — Его голос очаровывает, затягивает в пучину похоти и соблазна. Итачи настойчивее гладит её ноги — кожа словно оголена. — Я бы хотел её воплотить. А ты? — Он скользит по руке и плечу, поднимается, смиряя взглядом вверху вниз. Сакура медленно кивает. Возбуждение всё меняет. Это на холодную голову что-то может быть неправильно и постыдно, но когда она видит, как бугрится его пах, как Итачи смотрит на неё — пронзительно, желающе, всё, что было до, и будет после перестает существовать. Вторя фантазии, Сакура опускается перед ним на колени и в две руки обласкивает его член. Кожа горячая и нежная. Разве можно поверить, что Итачи такой? Но в реальности он жадно смотрит сверху вниз. Мужская ладонь вплетается в короткие волосы, не позволяя уйти от прикосновения, крупная розовая головка члена скользит по приоткрытым губам. — В своих мыслях ты смелее, Сакура. Он произносит её имя с таким вожделением, что у Сакуры мурашки расползаются по коже. Она ненавязчиво ласкает языком, собирая белёсые капли, и мягко смыкает губы. Фантазировать — легко, но как повторить? На помощь приходит уверенная хватка Итачи, задающая частый темп. — Смотри в глаза, — тихим надтреснутым голосом произносит он, и Сакура решительно поднимает замутнённый взгляд. Шаринган вспыхивает и гаснет. Очевидно, Учиха не в силах контролировать себя. Это льстит. Сакура забывается — ласкает неумело, но жадно, выпуская изо рта член и снова вбирая его почти до основания, причмокивая и широко облизывая. Итачи резко вздёргивает её и ставит на ноги. Обеими руками обхватывает её лицо, целует глубоко, обводя своим языком её. — Я так сильно хочу тебя, — шепчет он ей в губы и разворачивает спиной. Толкает, чтобы она встала коленями на диван и прижимается торсом к её спине. Задрать короткий шёлковый халат легко, сдвинуть ткань трусов в сторону — ещё легче и желаннее. Сакура протяжно стонет, кружится голова. Она спиной ощущает жар рельефного живота через слои ткани. Шумное дыхание согревает шею, Итачи осыпает короткими мокрыми. Он толкается быстро, часто, глубоко. Низ его живота сводит от возбуждения, Учиха сжимает зубы, желая продлить удовольствие хоть на сколько-то. Сакура стонет, жмурясь под напором. Боли больше нет, есть распирающее чувство внутри. Саднящая боль — это позабытый мираж. Её лоно влажное, горячее, жаждущее. Клитор объят пламенем, она ласкает его пальцами и стонет ещё громче, отчаяннее. Итачи низко гортанно стонет ей на ухо, пробирается пальцами под одежду, ласкает живот и грудь, сжимает соски. Нагревшийся скользкий шёлк вторит прикосновениям. Сакура срывается на череду вскриков, когда удовольствие становится невозможным. Огненный шар внизу живота лопается и оглушает её, пальцы рук покалывает, низ живота адски пульсирует. Едва получается дышать, задыхаясь от оргазма. Абсолютно интимно ощущать, как судорожно и глубоко в ней толкается Итачи, как её мышцы сжимают член. Учиха стонет, спрятав лицо в изгибе её шеи. Разве такое может быть? Разве удовольствие может быть таким мучительным и тяжёлым? Они долго восстанавливают дыхание. — Пойдём в душ? — он нежно целует её в плечо и придерживает за руку, помогая спуститься с дивана. Наверно, ей стоило бы злиться за то, что Итачи нагло воспользовался шаринганом, чтобы досконально изучить её сексуальные фантазии. Но в защиту она быстро подумала — применил он эти знания виртуозно. Как всегда. Итачи раздевает её и по-прежнему придерживает за руку, помогая переступить порожек ванной. Пока раздевается сам, Сакура с удовольствием подставляется под горячие струи. Льнёт навстречу, когда Итачи обнимает её со спины. Он значительно выше — и это оказывается безумно приятным — прижиматься вот так, ощущая силу и защиту. Сакура забывает о стыде до тех пор, пока Итачи не скользит пальцами между влажных от спермы половых губ — он смывает всё теплой водой и поглаживает чувствительный клитор кончиками пальцев. — Я знаю, о чём ты думала, пока я был в душе, — жарко шепчет ей на ухо. Сакура зажмуривается и впивается короткими ногтями в его предплечье. — Чёрт бы тебя побрал, Итачи-сан, — его имя смешивается со стоном, когда Итачи синхронно целует её шею и медленно имитирует толчки пальцами.