Глубочайший шрам

      — Вам нужно его забыть.       — Нет!! Нет-нет... забыть его, значит забыть всё хорошее, что было со мной.       — Ваша жизнь продолжается несмотря на...       — А я хочу, чтобы она остановилась! — взлёт с кресла, громкий топот, хлопок двери.       Обречённый вздох врача разносится по стенам кабинета. Психолог аккуратно кладёт закрытый блокнот на стол и откидывается на спинку кресла.       — О Будда, дай мне сил на этого паренька.       ...       После вылета из кабинета ноги несут своего обладателя туда, куда он сам не имеет понятия — муть перед глазами мешает видеть. Но нет, конечно нет, смаргивать слёзы он не собирается. Это слабо. А он не хотел бы видеть его слабым.       По мнению этого глупца.       На самом же деле, дай ему волю, как он в любой момент бы поглазел на своего возлюбленного. Он любит это делать. А после он обожает прятать глаза за длинными волосами, поправлять очки на переносице да делать вид, будто не он только что пожирал взглядом паренька рядом.       Он...       Он — его бог.       Его человек.       Чу Ваньнин.       Он своего Чу Ваньнина любит и никогда не отпустит. Ни из своих объятий, ни из своей головы. Пускай он сойдёт с ума, пускай весь мир посчитает его странным, но отдать Ваньнина — никому и ни за что.       Ваньнин — это причина, по которой его существование в этом мире до сих пор возможно. Именно из-за Ваньнина ноги тащат его в такое родное место, пахнущее сладкой яблоней.       Дойдя туда, где он бывает чаще родительского дома, колени обессиленно роняют его на что-то мягкое.       А потом в глазах начинает рябить. В голове картинка меняется одна за другой, сначала показывая их знакомство, затем их дни рождения в разные года, после — день заключения брака. Сквозь сон – или, может, обморок – голова его начинает раскалываться. Воспоминания оказываются слишком яркими, окружение невероятно хорошо детализированным, но лицо его Ваньнина... в каждом из них размытым.       Глаза вновь наполняются слезами, которые так и не покинули пределы век. Страшно. Это так страшно, пытаться вспомнить лицо и не суметь, несмотря на то, что каждый день он проводит, любуясь красотой Ваньнина.       Руки начинает бить дрожь.       А возможно, это его тело полностью затряслось от паники.       Он отчаянно пытается пробудиться от этих мыслей.       Глубокий вдох.       Воспоминания окутывают его, погружают в пучину страха.       Выдох.       Вдруг шум в ушах сменяется плеском воды, музыкой из граммофона и жарящейся на сковороде яичницей.       Он всё же вернулся домой.       — М. ..нь! Я не буду повторять по сто раз, вставай уже!       Его Чу Ваньнин, видимо, всё утро крутится около плиты в одних брюках. В правой руке Ваньнин держит тарелку с яичницей, помидорами и перцем, в левой держит две чашки кофе одновременно, а меж щекой и плечом зажимает телефон.       — Глава Сюэ, извините, скоро буду. Пробки, час пик, сами понимаете.       Во время этого разговора Ваньнин ногой настойчиво тормошит его, пытается перевернуть на другой бок, сбросить с дивана — что угодно, лишь бы он открыл глаза.       И М° %@нь их открывает. Тяжело, спустя долгое время, но открывает. По ощущениям, слёзы должны были склеить его ресницы, но на деле же пробуждение кажется совершенно обыденным.       — Доброе утро, — нежный поцелуй в щёку. — А теперь не время валяться в кровати. Давай-давай, — Ваньнин попихивает его будто бездушное тело, — сходи помойся, а я потру тебе спинку.       И ему было грешно отказываться. В эту же секунду, собрав все силы в себе, он как в бреду поплёлся в ванну, включил душ и бездумно пялился в плитку.       Всё так странно.       Но что может быть странного, он же дома.       А дом там, где Ваньнин. Ваньнин странным быть не может. Ваньнин может быть прелестным, милым, изящным, элегантным, возвышенным, и много-много каким, но не странным.       Дом пахнет домом, Ваньнин тоже пахнет домом, всё как обычно, но кажется, будто...       Три стука в дверь прервали цепочку мыслей.       — Захожу, М< Жа#ь, — и дверь распахнулась.       Стоя спиной к двери, он не ощутил поедающего взгляда, не услышал шагов, только почувствовал короткие поцелуи на своей спине.       Дом.       Милый дом, рядом с милым Ваньнином.       — Где ты пропадал весь вечер и всю ночь? — в голосе проскальзывает недовольство вперемешку с обидой.       "Мой Ваньнин волновался?" — хочет сказать он, но губы попросту отказываются открываться. Поэтому просто понуро опускает голову.       — Совестно, да? — поцелуй меж лопаток. — И правильно, Мо Ж<%нь, будешь знать, как обижать своих близких, — поцелуй в загривок шеи.       Он не знает, плавится его тело от прикосновений или от воды, которая так точно подстроилась под температуру его тела. Его Ваньнин дышит ему в спину, встаёт почти вплотную, совершенно не боясь замочить идеально выглаженные брюки. Видимо, Ваньнин сегодня никуда не идёт.       М< Жань прижимается лбом к холодной плитке ванной, пытаясь остудить своё сердце и горящий лоб.       — С кем ты опять подрался, что твоя спина вся в ссадинах?       Бровь его вопросительно приподнимается.       — Ты смотри... такая глубокая, — палец Ваньнина проходится по кромке глубокого пореза, — шрам же останется.       Шрам?       — Не многовато ли тебе одному столько? Посчитай, сколько их, — непривычно холодные руки Ваньнина разворачивают его лицом к себе. Затем переходят на щёки, наклоняя голову ниже.       Много шрамов...       — Тут первый шрам, — поцелуй над бровью, — вот второй, — рядом с ямочкой на щёку опускаются чужие губы, — третий, четвёртый...       А знает ли Ваньнин о самом глубоком шраме? Видел ли Ваньнин его?       И он уже не помнил — или, может, просто не хотел — где и сколько у него шрамов. Его не волновало их количество, их происхождение и размер. Единственное, что его заботило — мысль, почему-то крутящаяся в голове.       — Мой самый большой шрам оставил ты, Ваньнин, — единственное, что смог сказать...       — ...Мо Жань? — напуганные глаза феникса с соединёнными на переносице бровями подняли свой взгляд на мужчину.       — Ты — единственный шрам, который никогда не заживёт.       Мо Жань прикладываёт руку Ваньнина к своему сердцу, и всё распадается на куски.       Прямо как цветные воспоминания до этого, сцена рассеивается калейдоскопом.       Всё уходит, и лишь один запах Ваньнина остаётся рядом с Мо Жанем.       Мо Жань.       Его зовут Мо Жань. По крайней мере, так его называл Чу Ваньнин.       И Мо Жань любит Чу Ваньнина. Мо Жань боготворит своего Чу Ваньнина.       Но без Чу Ваньнина — Мо Жаня не существует.       Воспоминания ломаются с треском.       Колотящееся сердце выпрыгивает из груди, и Мо Ж!?нь открывает глаза.       Сначала ничего не видит, но чувствует запах дома. Запах Ваньнина, запах цветов яблони.       Потом моросящий дождь пробивает его тело на дрожь.       А затем и зрение полностью восстанавливается.       Вдали кресты, чьи-то мемориалы и надгробия, окружённые низким забором. Рядом с М^ Ж•/ем же яблоня, раскинувшая над ним свои ветви, и лишь одна могила.       Чу Ваньнин.       Умерший в свой день рождения Чу Ваньнин.       Бросивший его одного Чу Ваньнин.       Оставивший брешь в его сердце Чу Ваньнин.       Теперь стало понятно, что не так было в его доме. Его дома больше нет.       Он аккуратно присаживается на корточки и старается не нарушить гармонию этого места. Протягивая руку, он проводит пальцами по рельефной надписи.       Сердце на миг замирает.       Это всё... должно было быть не так. Это неправильно, что единственный поцелуй, который он может подарить своему Ваньнину — поцеловав свою ладонь, приложить её к имени Ваньнина, выгравированном на холодном камне.       Это неправильно, что он всё равно идёт лишь туда, где есть Ваньнин.       Потерянные собаки всегда возвращаются домой по запаху своего хозяина, бездомные собаки сбиваются в стаи, создают свой новый дом.       Но для этого потерянного-бездомного пса дом там, где Чу Ваньнин.       И уйти с ним — значит вернуться домой.