Противоядие

***

Мерзкое ощущение дежавю липкой и противной жижей окутывает пространство, сузившееся от давящей ненависти. Пять лет ничего так и не изменили в их отношениях: они всё так же не доверяют друг другу, норовят уколоть побольнее первым и, если бы случилось посмешить судьбу, их ребенок определенно стал бы самым живучим из всех существующих людей. Такое стремление заложено в генах, не иначе. Люси стоит, не шелохнувшись, пытаясь предугадать дальнейшее решение Сноу. В её глазах теплится надежда. Его взгляд полон решительности. Несмотря на внешнюю уверенность, она не может не заметить, как дрожит рука, сжимающая оружие. Тремор уже окутывает все тело мужчины. Он дышит загнанно, зрачки расширены так, что ледяную радужку сложно разглядеть, а бледность кожи едва ли можно назвать нормальной. Кориолан с ужасом осознаёт, что дыхание перехватывает и он едва может сглотнуть слюну. Ком в горле мешает совершать банальные действия, а мозг, отказывающийся признавать очевидный сбой организма, продолжает убеждать Сноу, что всё в порядке. Но едва ли всё в порядке. И виновата в его состоянии девчонка, стоящая сейчас перед ним, дрожащая и испуганная. Едва ли она могла представить, чем обернётся её побег. Идиотка. Надеялась, что выберется живой, что никто её не схватит и не вернёт обратно, но судьба распорядилась иначе: теперь ей точно не жить. Он не готов до бесконечности прощать ей побеги. — Корио, я… я не хотела, — она запинается, не зная, как не разозлить его сильнее, — прости. Под дулом пистолета она определенно сговорчивее, отмечает Сноу. — Люси Грей, ты настоящая дура. Так и не научилась ничему на Играх. Жалость — не оружие, а привлекательная мишень, — он ощущает превосходство, показывая девчонке своё место, — тем более на меня твои уловки больше не действуют. Она пятится к стене, примирительно выставляя руки вперед. — Корио, зачем тебе это? — она с трудом выговаривает слова, пытаясь сдержать непрошеные слёзы, — Ты ведь не такой. — Не такой? — он передразнивает, — Люси Грей, ты же будешь не первой, кого я убью. — Тогда не медли, — она позволяет себе единственную маленькую слабость. По щекам катятся мокрые дорожки. Вид забитой девчонки не позволяет ему принять решение незамедлительно. Он склонен верить, что не трогает тех, кто откровенно слабее, но сейчас иная ситуация — пожалей он Люси в очередной раз, так эта сучка подложит ему свинью в самый неподходящий момент. Он, уже наученный жизнью, не позволит ей взять верх, но всё же медлит. Не стреляет. Выжидает. Она чувствует мимолетное смятение и внезапно бросается к выходу. Это становится фатальной ошибкой. Ощутимый импульс прошибает тело — а затем ещё один, и ещё. Она замирает, не в силах бежать дальше, и удивлённо опускает взгляд на живот. Худые, еле подрагивающие руки касаются живота, и он видит на них алые следы его поспешного решения. Его мгновенно отрезвляет увиденное. Пути назад нет. И он наконец это понимает. Виски сдавливает резкой болью, отчего в ушах неприятно звенит; всё тело будто становится невесомым, и он совершенно не чувствует рук, которыми еще несколько секунд назад уверенно жал на курок. Онемение проносится колющей волной по всему телу, и Кориолан склонен полагать, что всему виной непредсказуемая реакция на кровь, которая ярким густым пятном расплывается вокруг некогда его Люси Грей. Механизмы, давшие сбой, начинают вновь слаженно работать, доводя до его сознания произошедшее. Кориолан падает на колени, наконец выпуская из рук пистолет; его пальцы даже после попадания в цель по инерции продолжали жать на курок. Люси Грей больше не смотрит на мир с внутренним огоньком и той живой искрой, поражавшей всё в радиусе тысячи километров. Недаром девчонка стала любимицей публики. Её надолго запомнят по удивительной жажде к жизни, а он просто завидовал, что Люси только одной своей харизмой и душевностью могла растопить тысячи сердец. А эти песни… он много раз плакал над трогательными строчками возлюбленной, не говоря уж о суровой и беспощадной публике Капитолия. Он прижимает безжизненную девушку к себе и отказывается верить, что тёплая жидкость, обволакивающая его руки, навсегда запечатлеется на них, как позорное клеймо, которое он никогда не сотрёт. Ещё ни одна из его жертв не умирала на его руках. И ранее психика с лёгкостью блокировала боль, убеждая, что Кориолан Сноу — лишь статист в этих историях, безвольный смотритель и человек, отчуждённый от всех возможных эмоций. Но сейчас, когда в его руках Люси Грей, сознание не пытается спасти мужчину. Он поднимается и, шумно вдыхая, рассматривает чуть высохшие узоры на ладонях. Он сжимает зубы до боли, до скрежета, не в силах вынести одно-единственное осознание: Он. Убил. Люси Грей. Он едва может дышать, наспех глотая воздух, как утопающий, а из груди рвётся нечеловеческий крик, которому не находится выхода, поэтому итогом становятся лишь хрипы и нервные клокотания. Он пятится назад и зажмуривает глаза, чтобы сбить, как ему отчётливо кажется, наваждение, но ни одна из попыток не спасает мужчину от ужасающего вида. Его внутренний голос звучит набатом, повторяя лишь хаотичное: «Нет. Нет. Нет!» Кориолан начинает слышать отовсюду собственное «нет», эхом возвращающееся к нему же. Голова так сильно горит от переизбытка звуков, чувств и нервного потрясения, что мужчина хватается обеими руками за неё и буквально пытается прекратить эту пытку. Сквозь пелену он слышит единственный отчётливый звук в данную секунду и спустя ещё время осознаёт: кричит он сам. Надрывно. Истошно. И это он уже не контролирует. Он пытается выйти из комнаты, чтобы найти любую живую душу и излечиться, но ориентация потеряна, и мужчина лишь хаотично мечется по пространству, оставляя бордовые разводы везде, чего он только касается. Алые отпечатки собственной руки пугают ещё сильнее, так что он с остервенением трёт ладони, но кровь невинной девушки ему так просто не стереть. Крупные слёзы капают прямо на раскрытые руки, давно онемевшие от потрясения. Кориолан перестаёт различать предметы: они сливаются в одно тёмное пятно с едва различимыми бликами. На смену душераздирающему крику приходит его собственное хриплое дыхание, и оно становится единственным звуком, который доносится до мужчины; ещё едва ощутимо бьётся отравленное сердце. В голове проносится странная мысль, что было бы неплохо измерить пульс, и Кориолан истерически смеётся над тем, что в такой момент его волнует какая-то глупость. Он будто в рапиде опускается на пол и окончательно замирает. Его больше ничего не беспокоит.

***

Он открывает глаза, будучи уже в совершенно другом месте. Над ним склоняется Тигрис, выплакавшая, по виду, довольно много слёз. — Корио, ты меня слышишь? — она тихо шепчет, будто боясь спугнуть. — Корио? Сил, чтобы сказать ей в ответ хоть что-то, абсолютно нет. Горло дерёт, как при летнем зное, а во рту сухо настолько, что мужчина не может разомкнуть губы. — Корио, мы волновались за тебя, — Тигрис, не дождавшись внятного ответа, продолжает, — врач сказал, что вытащил тебя буквально с того света и не дал нам никаких шансов. — Она улыбается сквозь слёзы. — Но ты выжил! Выжил, Корио! Слышишь? Он заставляет себя вспомнить всё, что произошло до момента, пока он открыл глаза и увидел кузину, но выудить из памяти ничего не удаётся, кроме крови на собственных ладонях. Он поднимает руки к лицу и тщательно разглядывает, выискивая ответ там. Внезапно он видит перед глазами безжизненное лицо Люси. Он подскакивает на кровати, стряхивая с себя руки Тигрис. — Где она? — он срывает голос. — Где Люси Грей? — Её стеклянные глаза, всплывающие в памяти, действуют на него отрезвляюще. — Я… — он едва может произнести следующее слово, — Я убил её? Взгляд Тигрис не даёт ему нужной реакции. Он хватает её за плечи и, обезумев, повторяет: — Я убил её, Тигрис? Да? Скажи мне… — Паника накрывает мужчину с головой. — Я убил её! Он вновь разбит и опустошён, как тогда, когда остался один в Двенадцатом и смотрел на их совместное фото с Сеяном, понимая, что кудрявый улыбающийся мальчишка уже мёртв. От безвыходности положения хочется орать что есть мочи, срывая связки напрочь, но эмоциональное истощение не даёт эмоциям выход. — Тигрис, я застрелил её, — он отпускает кузину и безвольно роняет руки. — Корио, о чём ты? — девушка непонимающе смотрит на него. — Я убил её. Она умерла на моих руках. Я выстрелил. Вся моя спальня в её крови. Тигрис, я чудовище… — он хаотично бросает ужасающие фразы, едва справляясь с осознанием сказанного. — Корио! — она перебивает его на полуслове. — В спальне был только ты. О чём ты говоришь? Принятие приходит к нему не сразу. Тигрис повторяет ещё несколько раз, прежде чем Кориолан наконец начинает принимать правду, не пытаясь отрицать слова кузины. — Я нашла тебя в спальне на полу без сознания. Ты изрешетил всю комнату из боевого пистолета так, что я изначально подумала, что это… — она прерывается, нервно сглатывая, — самоубийство. Воображение Кориолана рисует иную картину, идущую вразрез с историей Тигрис. Он до сих пор не может осознать реальность, в которой существует на данный момент. — Ты был без сознания и едва подавал признаки жизни; лишь незамедлительно прибывшие врачи смогли нащупать слабый пульс. Мне не сказали ничего, кроме того, что налицо признаки передозировки и что они не могут дать никаких прогнозов, — девушка закрывает заплаканное лицо руками. Передозировка. Он вычленяет из всего эмоционального рассказа лишь это слово. Пытаясь выстроить хронологию того злополучного дня, Кориолан вспоминает, как первую ампулу морфлинга ему вручила Галл, а вторую он принял уже дома, желая поскорее добиться желаемого эффекта. Но где же тогда Люси Грей, если её бездыханное тело и море крови вокруг ему только почудилось? Галл же знала про Люси, безмолвно упрекала его за одержимость победительницей Игр, даже настоятельно рекомендовала воспользоваться наркотиком, заглушающим даже душевную боль, не говоря о физической. Не мог же он свихнуться и выдумать всё это… — Тигрис, а что с Люси Грей? — он аккуратно убирает её руки от лица. — Корио, — она едва касается его влажными от слёз пальцами, — о Люси Грей давно уже ничего не слышно. Ты разве не помнишь, что последним, кто её видел живой летом после Игр, был ты? Он непонимающе смотрит на кузину, не осознавая до конца, что это единственная правда. Мозг до сих пор обманывает мужчину, заставляя того думать, что Люси Грей была с ним все десять дней с момента её прибытия в Капитолий после пятилетнего перерыва. — Но Тигрис, она жила со мной полторы недели, — Кориолан буквально сходит с ума. Девушка лишь отрицательно качает головой и с сожалением в глазах смотрит на мужчину. — Я заходила к тебе несколько раз на неделе проверить, но всякий раз ты спал. Я не беспокоила — Плинт заверил меня, что ты пропадаешь на работе и сильно устаёшь, от этого и не реагируешь ни на что. Но вчера ты меня напугал, Корио. Я не знала, что на тебя влияет не только хроническая усталость, а продолжительная зависимость от морфлинга, — последние слова были особенно болезненны для всех, — я так и не сказала правду Мадам-Ба. — Но Люси Грей… — не унимался Сноу. — Корио, я знаю, что на тебя повлияла ваша разлука, но уверяю тебя, — она положила обе свои руки на него и, собравшись с силами, продолжила, — Люси Грей не возвращалась в Капитолий. Её никто и никогда больше не видел после того лета. Он замолчал. Словно внутрь него опустили ледяной шар, заморозивший все крики, все видения, всю ярость. Тигрис не лгала. Она никогда не лгала ему. И в этот миг стены его разума, возведённые на наркотиках и лжи, рухнули. Не вспышкой, а ледяным, тошнотворным прозрением. Память, настоящая, неприукрашенная, хлынула внутрь, затопив его.

***

Пять лет назад

Сейчас эта дрянь по неведомой ему причине решила, что может манипулировать им, загоняя в очевидную ловушку. Не учла одного: опыта у Сноу куда больше. Он сделал медленный шаг вперёд, его тень накрыла её. — Поразительно, — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво. — У нас тут, в лесу, прямо под носом, росла целая аптека. Морник, если я не ошибаюсь? Его ягоды так похожи на чернику. Почти не отличить. Люси не дрогнула, но её зрачки резко расширились. — Правда, есть один нюанс, — Кориолан наклонился ближе. — Всего парочка ягод… и мучительная смерть. Как у моего отца. Ты знала об этом, Люси Грей? Или это была просто… случайность? — Не надо, Корио… — выдохнула она, но в её голосе не было мольбы. Был вызов. — Не надо? — в его смехе прозвучала сталь. — Ты подала мне яд на тарелке, а теперь говоришь «не надо»? Ты думала, я не замечу? Что я буду так счастлив твоему вниманию, что проглочу всё, даже смерть? Его рука молниеносно выстрелила вперёд, сжимая её подбородок. — Меня так просто не провести. Я не тот наивный дурак, который верит в сказки. Я тот, кто их уничтожает. Что ж… Девчонка сама напросилась. Она знала, что рано или поздно вся его хвалёная стойкость испарится. Слепая вера в доброту всегда приводит к могиле. Но Люси Грей не такая, она всегда выживала. Ещё сегодня её оружие было прямо тут, перед ней, но она пропустила ход. И теперь чёртов Сноу провоцирует, играет, не давая шанса на отыгрыш. — Корио, прошу… — она замирает, когда его рука тянется к её шее. — Прости, моя певчая птичка, но я не могу иначе, — он усиливает хватку, забирая воздух из её лёгких. Боль от удара затылком для Люси ничего не значит по сравнению с тем ощущением внутри. Она смотрит ему в глаза, желая, чтобы её замирающий взгляд преследовал его вечно. На грани потери сознания она нащупывает рукоять ножа и из последних сил заносит его. Попадает. Не смертельно, но рука на её шее разжимается. Она жадно глотает воздух, зрение фокусируется на его оторопевшем лице. Она замахивается снова, но он предугадывает это, перехватывает её руку и бьёт о стену. Нож с звоном отлетает в сторону. Она не сдаётся, давит на его свежую рану, он с рыком отталкивает её — и она, как змея, ускользает. План уже есть. Она готова сбежать. Сейчас. Чёртова сука. Они определённо друг друга стоят. Он придерживает окровавленную руку, глядя на открытую дверь. Он понял её, как никто другой. Ведь ей было нечего терять. Теперь ему тоже. Люси Грей провела его, оставив израненным во всех смыслах. Она ласкала его эго, чтобы он верил в их будущее. Теперь он мерзок сам себе. Простить очередной побег он не может. Он поквитается. Прямо сейчас. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже тонкие кровяные полосы. Каждый вдох обжигал лёгкие, ноги горели от усталости, но она не останавливалась. Её ноги продолжали двигаться вперёд, подчиняясь древнему инстинкту, сильнее страха, сильнее боли, сильнее самой любви. И тут лес закончился. Прямо перед ней открылся обрыв, а внизу — бурная, серая от дождей река. Тупик. Она замерла на краю, отчаянно ища путь вниз. И в этот миг обернулась. Он стоял в двадцати шагах, выходя из чащи. Грудь вздымалась, но лицо... Лицо было спокойным. Слишком спокойным. В его руке был пистолет. Тот самый, что он когда-то носил как миротворец. — Корио... — вырвалось у неё. Это был не крик, а хриплый выдох, мольба, в которую она сама уже не верила. Он не сказал ни слова. Он просто поднял руку. Медленно, почти церемонно. Его ледяные глаза встретились с её полными ужаса. В них не было ни любви, ни ненависти. Лишь пустота. Приговор. Выстрел прозвучал коротко и сухо, заглушая шум реки. Люси Грей не крикнула. Она лишь почувствовала ослепительный удар в грудь, отбросивший её назад, за край обрыва. Падение показалось вечностью. Она видела небо, затянутое дождевыми тучами, ветки сосен и его неподвижную фигуру наверху, всё уменьшающуюся. Потом — ледяной удар о воду, и тьму. Он так и не подошёл к краю. Он развернулся и ушёл. Побеждённый победитель. Убийца своей единственной, невозможной любви.

***

Апартаменты встретили его гробовым молчанием. Он прошел в спальню. Комнату уже привели в порядок, а пули извлекли из стен. Но он их видел. Ярче, чем когда-либо. Каждую царапину на паркете, каждый скол на штукатурке. И кровь. Не море крови, как ему чудилось, а маленькое, почти аккуратное пятно у кровати, где он… где он… Мысль пришла к нему с такой ясностью, от которой перехватило дыхание. Он не стрелял в пустоту в припадке белой горячки. Он стрелял в призрак, который сам же и создал. Призрак, который был единственным свидетелем. Пять лет. Пять лет его сознание, не вынеся тяжести того дня в лесу, выстроило сложнейшую крепость из лжи. Оно подарило ему десять дней, которых никогда не было. Десять дней, чтобы попытаться всё исправить, быть другим, спасти её. Но правда была проще, уродливее и невыносимее. Он медленно открыл ящик прикроватной тумбочки. Там, рядом с пустыми ампулами морфлинга, лежал пистолет. Чистый, ухоженный, без истории. Он взял его в руку. Металл был холодным, как её кожа в тот последний миг, как вода в той реке. — Прости, моя певчая птичка, — прошептал он, приставляя дуло к виску. — На этот раз я отпускаю тебя по-настоящему. Выстрел прозвучал тихо, приглушенный стенами дорогих апартаментов. Он не услышал его. Но в последнее мгновение, в вспышке между жизнью и смертью, ему показалось, что он снова слышит её голос. Где-то далеко. И наконец-то, впервые за пять долгих лет, в его мире воцарилась тишина.