Многоточие

На часах бьёт двенадцать, когда в дверь трижды стучат. Мама в психушке, Юля уже спит, Ильдар, навестив их, отбыл восвояси. Андрей один на один остался с пустующей квартирой и думал о том, как бы сделать так, чтобы он не остался в ней совсем один. Нельзя, чтобы Юлю забрали, нельзя. Однако пьяные слова Ильдара о том, что он их никому не отдаст, поселили в тот мрачный вечер в сердце Андрея крохотную, почти уже угасшую надежду о том, что, возможно, выход всё-таки есть. Пустые, холодные стены квартиры без матери стали ещё больше давить. Андрей и так ненавидел оставаться в квартире более, чем на ночь, а теперь находиться в этой тесной конуре стало ещё невыносимей. Андрей раньше и не обращал внимания на то, какая же у них скверная квартира. С кое-где разорванными обоями, разукрашенными карандашами подлокотниками дивана, ветхим потолком в пятнах странного происхождения, пыльными шкафчиками и давящими, словно стальные тиски, мелкими каморками, в которые с трудом уместится мышь. С приходом ночи одиночество стало ощущаться особенно остро. От безысходности Андрей просто сидел на табуретке с давно сломанными ножками, вперив невидящий и немигающий взгляд иссиня-голубых глаз куда-то вдаль. Сердце снедала тоска и тревога, что, кажется, уже стало привычной практикой в отношении универсамовских и домашних. Всё, что когда-то имело подлинный смысл, сейчас стало совсем мелочным и неважным, будто во сне. Андрей уже давно хотел просто провалиться куда-то, но не знал куда. Есть ли на Земле место, где его не будет мучать эта бесконечно сильная печаль? Стянув с шеи шарф, заботливо перевязанный Маратом в начале дня, Андрей отшвырнул его куда-то к окну и опёрся острыми локтями в колени, прикрыв ледяными ладонями глаза. Те мгновенно увлажнились, губы сжались в тонкую бежевую полоску. Что, собственно, представляет собой его жизнь? Драчки-кусачки, дешёвое курево, какое-то мерзкое порно со старых кассет, подвальное тускло освещённое помещение. Универсам… Что с них всех взять? Слово пацана? Не смешите его, ради Бога. Да и что значит это слово пацана? Для него — пустой звук. Лучше быть чушпаном, оторванным от общества, чем жить в вечном страхе за свою жизнь, пытаясь банально выжить в этом сумасбродном и ужасно опасном мире. Андрею всё чаще кажется, что ещё немного и смерть заграбастает их в свои цепкие гнилые руки, как Ералаша. Верная гибель поджидает на каждом шагу, куда ни глянь. Зайдёшь не туда — и ты уже в могиле. Скажешь не то — отшит. Отрастишь волосы — избит. И все очень долго размазывают эту кашу, словно что-то значимое. И слова их такие же бесцветные и незначительные, как и они сами. Осознание того, что кому-то действительно нравится изо дня в день заниматься этими мордобоями, невыносимо погружало в кокон бездействия, влекущего за собой тоску. Кажется, они только и ждут того, чтобы заграбастать тебя в свою ненасытную чёрную хищную пасть, в которой, — поверь, — не увидишь ты ничего, кроме смерти. Каждый месяц на улицах СССР погибает около двадцати‐тридцати подростков, и кладбища всё пополняются свежими надгробиями. Улица идёт на улицу, двор на двор. Настали страшные времена, когда подросткам, чтобы банально выжить, нужно скооперироваться в группировки, независимо от того, хочешь ты того или нет. Тебя всё равно это коснётся. И здесь играет роль личный выбор каждого — или тебя изобьют, или ты изобьёшь. Часы медленно бьют двенадцать раз, маятник угрюмо раскачивается из стороны в сторону, и даже смотреть на это невыносимо. Тёмные, не освещённые даже луной стены давят на мозги похлеще самых сильных седативных. Отчего-то Андрею начинает казаться, что они сдвигаются с обеих сторон, будто стремясь расплющить его. Хочется сбежать. Ни один источник света не проникает в эту тёмную комнату, в которую, кажется, брезгует заглядывать даже смерть. Вся уверенность в будущем пропадает, стоит ночи прийти в угрюмый город, и действительно важной целью становится лишь одно — дожить до рассвета. Любой ценой. Становится по-настоящему страшно, когда в дверь вновь трижды стучат. Андрей тут же подскакивает с места, сжимая влажные кулаки, и опасливо косится на дверь. Кто за ней? С какой целью он пришёл? Чего он хочет от Андрея? Что ему нужно здесь? Больше всего, как и всегда, пугает неизвестность. Хорошие люди, как известно, ночью не ходят. В дверь уже громко тарабанят, не боясь замечания соседей, и страх закрадывается во все глубинки подсознания, пропитывает собой кончики пальцев, проникает в голову и насыщает весь организм. Страх сковывает движения, и Андрей сглатывает, на ватных ногах подходя к двери и едва ли не трясясь от страха. Руки мелко дрожат, а страх наступает на пятки. Забыв посмотреть в дверной глазок, Андрей отпирает. Слышится два поворота щеколды в замке, дверь распахивается, человек за ней отходит. Зрение фокусируется на отошедшем тёмном силуэте, и Андрей щурится, пытаясь разглядеть человека. В свет тусклой подъездной лампочки выходит Марат, и Андрей стремительно бледнеет. Он тут же хватает того за рукав вездесущей голубой куртки и затаскивает в квартиру, громко захлопывая за ним дверь. Обхватывает руками чужое лицо, и Марат болезненно корчится. Наносекунда, даже меньше — он бежит за аптечкой в кухню, Марат, сбросив пыльные кроссовки и наскоро повесив куртку на крючок, шатаясь проходит вслед за Андреем, садясь на расшатанную табуретку. Он выглядит скверно. Олимпийка вся перепачкана в грязи и пыли, как и чёрные спортивки. На щеках расцвели бутоны новых гематом цвета индиго. Окровавленная рука прижималась к левому уху, из носа не переставая шла жидкая красная субстанция, на скуле и между бровей были видны глубокие порезы. Солёные, ещё не высохшие дорожки слёз вызывали бесконечную жалость, до того сильную, что Андрей и сам, кажется, с трудом сдерживал слёзы. Зубы и верхняя десна тоже были залиты кровью, и Андрей ужаснулся, в который раз убедившись в несомненной жестокости местных группировок. В уголках чужих глаз застыли новые слёзы. Андрей подумал, сколько же невыплаканных слёз всё ещё находится в его душе, сколько ещё слёз предстоит впитать вечной красной олимпийке с белыми полосками. С громким стуком поставив на захламлённый столик небольшую аптечку, Андрей, объятый ужасом, словно в забвении достал оттуда йод и вату. Стало мучительно больно смотреть на Марата, согнувшегося пополам от боли, и в воспалённом мозгу вдруг всплыло: а ведь он ещё ребёнок. Ему всего ещё четырнадцать лет, он даже не вступил в настоящую взрослую жизнь, но страданий натерпелся аж на две жизни вперёд. Осознав это, Андрей побледнел ещё больше, и в то же время Марат что-то глухо прошипел ему, тем самым выведя задумавшегося горе-врача из транса. Пододвинув другую жалобно скрипящую табуретку к табуретке Марата, Андрей промокнул вату водой и поднял чужое лицо за подбородок тремя пальцами, усилием воли заставив себя взглянуть в миндальные глаза напротив, в которых сквозила такая боль, что Андрею и самому стало худо. Он бережно начал вытирать кровь с неповреждённых участков кожи, придерживая пальцами чужой подбородок. Хотелось бросить всё, податься вперёд и зацеловать все раны, не только внешние, но и душевные переживания. Омыть слезами, осыпать поцелуями каждое осквернённое грязными псинами место. Приласкать этого забитого уличного ребёнка. Прижать к себе и больше никогда не отпускать. — Нас накрыли. — Андрей, не глядя в глаза Марата, продолжал старательно вытирать лицо. — Их там целая толпа была. Избили. Мы как приехали, я сразу сюда побежал. — От Адидаса сбежал? — с досадой спросил Андрей. Марат беспристрастно передёрнул плечами. — Ты же понимаешь, чем это чревато? — Меня, наверное, ищут уже все. К тебе точно в последнюю очередь прибегут. — Да почему? — вскинулся Андрей. — Почему ты не поехал в больницу? — Да мне… не всё это нужнее сейчас. «Мне ты сейчас нужнее», — осталось невысказанным. Андрей отвернулся, чтобы промокнуть вату перекисью. Он счёл уместным промолчать сейчас. С Маратом находиться в квартире стало как-то легче. Не так страшно, безнадёжно и темно. Вокруг словно стало светлее, и дело было даже не в тусклом ядовито-жёлтом свете ночника. Всё остальное, кроме Марата, как-то беззвучно и незаметно отошло на второй план. Стены уже давили не так сильно, а одиночества Андрей теперь почти не ощущал. Вот он, вот Марат — живой человек, и он сейчас с ним разговаривает, как и все живые люди. Он не один. Ему есть с кем поговорить и к кому обратиться. Из-под ног перестала уходить земля. Но цель всё та же — дожить до рассвета. Продезинфицировав раны и налепив на них по новому белому пластырю, Андрей обмотал чужое ухо стерильным бинтом. Вид крови уже не ужасал, ужасало то, как Марат не потерял сознание от болевого шока и то, как смог в таком состоянии сбежать от Адидаса и найти в себе силы, чтобы не корчиться и не выть от боли сейчас. Ему было страшно. И он абсолютно не представлял, как же страшно самому Марату. Ощущение, будто весь мир идёт трещинами. Выходить на улицу стало не просто опасно — абсолютно невозможно. Возникло чувство, будто у каждой стены в Казани есть и уши, и глаза, которые только и ждут, чтобы напасть. Когда Андрей встал, чтобы помыть руки, Марат встал следом за ним и заключил того в крепкие объятия, прижав к себе и прикрыв усталые глаза. Кольцо сильных рук сомкнулось у Андрея за спиной, и он ясно ощущал ту неисчерпаемую энергию, что источают эти неистовые руки. Андрей сгорел изнутри, его не спасти, а Марат ещё только заливает в себя бензин. Им определённо не следует появляться ни у кого на глазах. Хотя бы пару дней, пока всё немного не уляжется. А Андрею уже хочется сорваться с места и сбежать отсюда. Немедленно. Далеко. Навсегда. Схватить Марата за тёплую окровавленную руку и сбежать. Из их мира словно выкачали всю радость и тепло. Они долго стояли, скреплённые молчаливыми понимающими объятиями. Оба понимали — возможно, завтрашний день станет последним для них. У обоих от этого вставал ком в горле. У обоих мышцы сводило от бесконечного страха. Хотелось разрыдаться. Или убежать. Андрей даже не знал, чего хотел больше. Провалиться под землю или сбежать отсюда. Хотя, по крайней мере, у Андрея был Марат, а у Марата — Андрей. И это уже не так плохо, чем могло бы быть. Через пару минут, а возможно, часов, хотя, может быть, и пару леденящих суровых зимних дней, — они отстранились друг от друга. Глаза обоих неестественно блестели в свете жёлтого ночника. И Андрей понял. След ранений в груди Марата стал нестерпимо сильно ныть. А от сердца Андрея и так остались одни ошмётки, незачем было вновь их терзать. Они переглянулись и нашли в глазах друг друга то, что так долго искали. Пристанище. Вечное. Настоящее. Андрей, не выдержав давления чужого взгляда, погасил ночник, и с глаз его тут же скатилось по слезинке, которые медленно сползли с щеки и упали вниз, разбившись о ледяной пол брызгами безвыходности. Он без лишних слов прошёл в свою спальню и сел на скрипучую кровать, чувствуя взгляд Марата за спиной. Марат присел рядом с Андреем, а потом наклонился влево, лёг и пристроил голову на чужих тощих коленях. Андрей накрыл своей рукой чужие раны, силясь исцелить их. Вот бы люди имели такую способность… — Отвязаться уже никак. — прошептал Андрей, начал медленно, как бы успокаивая поглаживать чужую голову. Страшно было даже подумать, сколько он натерпелся. Страх сковывает лёгкие, перекрывает доступ к кислороду. — Чего? — сипло пробормотал Марат. Андрей удручённо вздохнул, прижавшись головой к холодной стене. — Мы привязаны друг к другу, как щенки. И нам уже никогда не отвязаться. Рушится твой мир — рухнет и мой. Давай держаться вместе. Пожалуйста. Ответом Андрею был бесшумный вздох.