Сотри его из памяти

      Адидас девушек из кафе «Снежинка» забирает. Обе поникшие, с раскрасневшимися лицами от слёз и истерик. Выплакали всё, что могли и осталось только безразличие.       Плевать, кто что скажет. Плевать, как их обзовут. Плевать, что скажут родные. Плевать, что скажут ждущие их парни. Плевать на всё.       Девушек в машину садит и сам за руль садится, газ нажимая. В машине напряженная тишина, никто не знал что сказать. О чем можно говорить после такого? О погоде? О новой вышедшей песне? О каком-нибудь фильме? Нет.       Автор Универсама предательски молчал, даже на зеркало заднего вида не глядел изредка. На девушек глаз не поднимался смотреть. Обе сломанные сидели сзади, друг к другу прижавшись.       Они понимали друг друга без слов. Одними глазами эмоции и мысли читали. И так же без всего поддерживали. Коленки гладили, плечи сжимали поддерживающе, по голове проводили ладошками, обнимались.       Лица от старшего прятали. Тот и не собирался заглядывать в них. Не волновало будто это его. Сейчас привезет, оставит с парнями и дело с концом. Дальше что делать Универсам будет думать вместе, только без женского дуэта.       У неё в голове только кадры травмирующего опыта, а подсознание кадры счастливых отношений с Вахитом пытается показать. Только вот не получается у него. Только лицо того Домбытовского перед собой видит. Гадкую ухмылку, кривые желтые зубы, противный запах пота и крови. В ушах эхом её же крик слышится, от чего она дергается.       Руки Айгуль на себе чувствует, что сильнее к себе её прижимали. Лицом ей в плечо зарывается, тяжело вздыхая. Страшно.       Страшно идти к Универсаму после того, что случилось. Вахит уже ставил её в известность о понятиях и она понимала, что может произойти, что с ними могут сделать. Боялась, страшно боялась. Отрицать старалась, ведь он её любит! Или любил. до этого момента.       Заглушение мотора слышит и глаза поднимает на Адидаса, что головой в сторону улицы мотнул. Сигнал дал, чтобы девушки вышли. Младшую на руки хватает, старшую на плечо закидывает. Обеих на себе несет, еле ногами перебирая.       Она знала, что подвал был вовсе не их изначально. У Кащея отобрали, ей даже жалко его на момент было. Только его предательство в голове всплыло жалость заглушая. Заслужил.       В подвал заносит обеих, через спортзал проходит ошарашенные взгляды парней ловя. В комнатушку в конце относит, обеих усаживая на диван. Зима, Марат, Турбо и они обе, прекрасная обстановка. — Леся! — к девушке подорвался Вахит. У коленок той садится, руки на них положив. — Как ты, родная? — Мне страшно. — еле слышно произносит девушка, пока прожигающий взгляд Турбо чувствует. — Ну-ну, родная. Всё будет хорошо, слышишь? — к себе прижимает её, от неё ответ на объятия чувствует. Устало вздыхает ей в макушку, родной запах вдыхая. — Девочек родителям надо отвезти. — на последок говорит Адидас, перед тем, как скрыться из подвала.       Вахит так и сделал. Девушку в свою дубленку укутал, на себя найденную в спортзале куртку надел. По тихим, темным улицам её вёл, стараясь развеселить. Смешные моменты из просмотренных им фильмов рассказывает, анекдоты травить пытается, лицо её поцелуями осыпает.       Одной оставлять её не хотелось. У неё только младший брат есть, ни родителей, ни бабушки, ни дедушки. И он знал об этом, но к себе вести не имел права. Она отказалась, ей нужно побыть одной. И Вахит не противится, не спорит. Молчаливую поддержку оказывает, прижимая к себе.       По подъезду поднимается с ней. На плечах девичьих держит руки, стараясь не навязывать свою тактильность. У двери её оба по долгу стоят. У одной в глазах боль, страх, застывшие слезы. У него вина, волнение, непонимание, что будет делать.       К себе её крепко прижимает. Лицом в макушку её зарывается, слезы старается не проливать. Та к его груди прижимается щекой, стуки слабые слышит. Часто так любила послушать сердцебиение её молодого человека.       Стоят долго, может двадцать минут, может и полчаса. Словно в последний раз друг другу в глаза заглядывают. Тот ко лбу её своим прижимается, носами соприкасаясь. Не целует, знает, что только отпугнет её. — Я люблю тебя, родная. — Я тебя тоже, мой родной.       Она первая отстраняется со стеклянными глазами за дверью квартиры скрываясь. Понимает ведь, что ему светит за продолжение отношений с ней. Знает, что у него на первом месте улица и мать, потом только она и остальные приятности жизни. Знает, но не хочет верить.       И чирканье спичек за дверью слышит, чуть глазок приоткрывает и стоящего Зималетдинова видит. С грустью на дверь он смотрел, сигарету прикуривая. Замечает открытый глазок и улыбается этому. — Я приду к тебе завтра, обещаю.       Леся обещаниям больше не верит. Не поверит ни одному последующему слову пацана. Доверилась раз, ошиблась, больше не сможет.

***

      С утра к ней прибегает, у двери долго стоит, да названивать в звонок начинает. Ждет, мнется, с букетом цветов стоит. Кажется это лилии, её любимые. А он и названия не знал. Полчаса с продавщицей ругался, показывал как они выглядят, запах даже объяснял, на клочок бумажки нарисовал бутон и та наконец поняв, что от неё требует парень, вручила ему букет лилий.       Дверь все не открывалась, только шаги тихие он слышал краем уха за ней. — Лесь, открой прошу. — к двери ближе подходит, лбом в кожаную обивку прижимаясь. — Я знаю это ты, а не Лампа. Прошу, открой.       В ответ лишь больная тишина, что на душе заседала и чувством вины давила. Не уберег свою родную, не помог, не спас, не смог. — Леся, я люблю тебя. Мне плевать, если что-то было. Плевать даже, если не было.       Всё к двери жался, через неё пытаясь прослушать хоть какие-то звуки. Слышит, как та плакать начинает и у самого сердце болью заливается. У самого в глазах слезы застывают. Понимает ведь. — А может снова все начать? Я не хочу тебя терять. Я не могу тебя терять. О как мне быть? — тихо напевает Вахит, надеясь, что она услышит.       Плевать на уличные понятия, когда свои моральные принципы предаешь. Плевать, что пацаны скажут. Плевать, кем он останется после этого. Плевать, что отпинают. Плевать, что плюнут в него. Плевать, что отошьют.       У Зималетдинова на первом месте не улица, не Универсам, не мать. У него моральные принципы, что тот с детства выстраивал на первом, ведущем месте.       Лучше уж он себя убьет, чем через них переступит. Бросить любимую, с которой жить до гроба всем сердцем желает, не может. Не по его понятиям это.       По обе стороны двери сидят. Одна слезами давится, слова любимого слушая. Другой лбом прижимается к двери, девичьи всхлипы слушает.       И она открывает злосчастную дверь, что преградой меж ними была. Принимает его, его обещания, его слова, его любовь, его поддержку, его присутствие. И Вахиту большего не надо.       Его любимая с ним, и пусть его отошьют, пусть загнобят. Ему плевать, пока его Леся к нему прижимается.