Михаэль, или именитые годы жизни фельдмаршала Барклая

"Какую бы должность или положение я ни занимал, я желал бы пожертвованием жизни доказать мою готовность служить отечеству." - Барклай -де -Толли в письме к Александру 1. Безумное утро встретило его канонадой из французских пушек. Он был на коне, в парадном генеральском мундире с лентой через всю грудь, и при всех орденах. Такой аляпистый наряд говорил, что "если я умру сегодня, то буду готов к этому" или то, что некоторые животные используют яркую окраску, дабы показать хищнику свою несъедобность. Барклай склонялся ко второму. Наполеон, как было известно Михаилу Богдановичу, всегда на полях сражений появлялся в одном лишь мундире, ботфортах и старой солдатской шинели. Михаил Богданович вдруг отчего-то подумал, а не маскировка ли это. Хамелеоны, зайцы и прочие твари маскируются своей окраской, сливаясь с природой, чтобы хищник их не заметил. Русский рассвет объял горизонт, крупный диск восходил над Бородином. Небо залило розовыми, желтыми, красными, оранжевыми, нежно-розовыми красками. Было тихо, ибо людей не беспокоил ни ветер, ни дождь. Утренний туман рассеялся по месту будущей мясорубки тонким слоем. Он , подобно муслину на светской моднице, обнимал Родную русскую землю, скрывая и укрывая ее от той боли и крови, которую она должна была испытать, но увы, только укрывал, а не спасал. Это должен был быть абсолютно спокойный день, обыкновенный день. Михаил Богданович стоял на крыльце, когда к нему ,ловко прыгнув через какой-то камешек, подошёл Владимир Левенштерн. Он был в некоторой степени серьезен, но лишь в некоторой, поскольку больше походил на человека, который с мучительной болью ждёт, когда наконец можно будет сделать то, чего он давно желал. Во всей походке Владимира Ивановича виднелись нетерпение, глаза его сияли, ботфорты блестели, а мундир, казалось, был только что сшит . -Доброе утро, Ваше Благородие, - бодро произнёс адъютант, и прищурился от солнца, что слепило ему прямо в глаза. Медленно начинался рассвет. -Доброе утро, - шотландец не очень-то и разделял рвение своего любимца, - вы выглядите очень бодрым. А сам подумал - "Неужели ему не страшно умереть? Пусть ему и тридцать пять, но как будто после тридцати можно и в гроб? Каждое существо борется за свою жизнь независимо от возраста, независимо от возраста оно боится смерти. Но никто почему-то сейчас ее не боится, я не знаю ни одного русского солдата, который бы боялся смерти, я не знаю ни одного русского генерала или офицера, который боялся смерти. Наш юный Кутайсов, которому через пару дней исполнится двадцать восемь,а он ничуть не страшится. Или не понимает он, что ждёт его? Впрочем, Кутайсову можно списать на горячую кровь, но Левенштерн.. Он не раз был в сражениях, не раз лично видел смерть у себя прямо под носом,  а между тем ни одна мускула на лице его , подтянутом и лишеном печати старости, ни дрогнула при упоминании сегодняшнего сражения". - Сегодня вершится то, чего желало сердце русского человека. Этого ждала Россия с самого начала войны. Я знаю, что и вы хотели этого сражения,- уже без улыбки сказал Левенштерн, в лице его появилась серьезность и загруженность, которая передалась ему от Барклая - А вы, ваше благородие, выглядите спокойно. -Я всегда спокоен, - ответил Барклай, - послушайте, что вы чувствуете сейчас у себя в душе? - неожиданно поинтересовался шотландец -Призыв к благородной мести! - ответ последовал незамедлительно, и в глазах адъютанта  заблестели почти яростные огоньки. Он вспомнил и Смоленск, и Вильну, и Витебск. Михаил Богданович замолчал, кажется, задумавшись. "Вот в чем наша разница. Вот где лежит камень. Это чувство было свойственно мне лишь по молодости, теперь же я подчиняю все своей голове. И всё во мне как-то притупилось или мне самому хотелось этого. Но не суть. У меня русская душа, но шотландское сердце. Какая нелепица. Я не могу наступать, подобно Багратиону и другим генералом, я не могу быть умелым царедворцем, как Кутузов, чтобы ловко угодить всем и сразу. Я есть я. Я -человек русский, но люблю эту страну по-другому. Я-белая ворона при дворе. Я чувствую и знаю, что меня недолюбливают. Они не любят меня не за шотландские корни, а за мои мысли и деяния. Даже император, как я чувствую, отрёкся от меня. Он недоволен, солдаты недовольны , а потому и на них распространяется нелюбовь ко мне , которая идёт от высших армейских чинов. Но одно я знаю точно, что всё делаю правильно ,но другие не понимают этого и не хотят понимать. Терпеть нельзя более, ибо дело моё сделано. Я не могу выносить этого. Твёрдо зная и веря в правоту своей затеи, я вынужден со всех сторон слушать о своей ничтожности, предательстве и глупости! О, Боже! Неужели..неужели дожив до седин, отдав России своё сердце и свою душу, все свои силы я должен был получить в благодарность всеобщую ненависть и неприятие? Неужели спасая свою страну, я становлюсь изменником? Я либо застрелюсь, но тогда это станет очередным доказательством моей несуществующей измены и поводом для сплетен, либо гордо погибну, как честный генерал, за своё Отечество! Лицо его из доброго и спокойного превратилось в серьёзное. Он услышал, что французы начали пушечный обстрел. Началась канонада. -По коням, Владимир Иванович, - Михаил Богданович посмотрел на небо, и как он думал, делал это в последний раз. Они подъехали на батарею(где уже находился штаб Барклая), которая располагалась за деревней Бородино на возвышенности. Среди знакомых лиц Барклай первыми приметил господина фон Клингфера и графа Лайминга, которые должны были служить ему в сражении ангелами -хранителями, поскольку правая рука Михаила Богдановича так полностью и не восстановилась со времен Прейсиш-Эйлау , поэтому он не мог держать в ней саблю. Далее он заметил Сеславина и Голицына, а также и остальных, с которыми обменялся кивками. Все были напряжены и внимательно наблюдали за деревней, ожидая атаки французов. Началась атака французской пехоты на село Бородино  и Семеновские флеши. Вдалеке слышались крики и огонь ружей. Село Бородино защищал лейб-гвардии Егерский полк под командованием Карла Ивановича Бистрома. Барклай был уверен, что этот человек выдержит натиск Великой армии, даже если в бой ее поведет сам Наполеон. Воздух сотрясали удары орудий, как русских, так и французских, земля начинала дрожать под ногами пехоты. Небо постепенно заволокло дымом. -Левенштенр, - крикнул Барклай, - немедленно прикажите лейб -егерям выйти прочь из деревни и сжечь за собою мост! Михаил Богданович, держа в руке подзорную трубу, с интересом наблюдал за сражением, внешне стараясь сохранять невозмутимость, но внутри у него все переворачивалось от осознания того, что происходило. Он сжимал бинокль так сильно, что рука его впотела в белой перчатке. Михаил Богданович переживал за своих егерей и любил их, словно чувовал с ними неясную душевную связь. Французы оттеснили русских на правый берег Колочи. Барклай быстро повернулся к свите и воскликнул: -Прислать егерские полки в качестве подкрепления,- внешне он сохранял спокойствие, вновь поворачиваясь к подзорной трубе. Приказ был исполнен. К 9.00 утра деревня Бородино отошла к французам, но перейти Колочь они не решались. Почти полностью был уничтожен вражеский 106-й линейный полк. Уже к 9 утра небо покрылось непросветной дымовой завесой. Солнца не было видно. Уже дрожала Земля от грохота орудий и топота тысячи ног. Кровь пропитывала землю, являясь страшным удобрением для неё. Ещё не началась та страшная мясорубка, которая происходила на этом поле двадцать шестого августа по старому стилю. Пока ещё можно было различить своих и вражеских солдат, трупы лошадей и людей не ужасали своим видом. Наполеон сделал ход одной пешкой и ладьей. Кутузов мудро смотрел на эту  странную партию в шахматы, хитро прищуриваясь своим невидящим глазом. Атака на багратионовские флеши была страшна. Бонапарт бросил корпуса Даву, Нея и Жюно , два корпуса кавалерии Мюрата. Флеши защищала дивизия графа Михала Воронцова, которая дралась так упорно и сильно, как может драться патриот Отечества своего, желая отстоять его честь. Как говорили,они "не раз провожали на штыках француза до самого леса". Бой сразу принял жёсткий и ожесточенный характер. Они не жалели ни себя, ни врага, никого! Дивизия держалась стойко, отстаивая укрепления. Положение на флешах начало ухудшаться. В атаку пошли кирасиры. Стычки масс , прежде всего тяжёлой кавалерии , происходили на левой части и в центре русской позиции.За весь день сражения русская кавалерия, ходившая во многие атаки, ни разу не уступила неприятелю места боя. Кутузов, узнав о происходящем на флешах, приказал бросить два гвардейских полка , взятых из резервов Барклая, на поддержку позиции Багратиона. Когда Левенштерн доложил ему об этом, Михаил Богданович вышел из своего обычного равнодушного состояния и грозно посмотрел на своего адъютанта, вскинув голову. Он был возмущен, поэтому его лицо и глаза, которые обыкновенно были либо спокойны, либо выражали душевную и простую доброту , теперь сверкали благородно-недовольными огоньками . Чёрное перо на его шляпе дернулось . Во всем его виде и движениях читалось неприятие приказа Кутузова и гордое желание неповиновения. -Что же, Кутузов и генерал Беннигсен считают сражение проигранным, - Барклай перевёл дух, - Если в самом начале сражения считают нужным употреблять резервы, которые я планировал употребить только к девяти часов вечера! С этими словами он пришпорил коня и пустил его рысью прямо к Кутузову, в Горки. Левенштерн поехал за ним. На пути рядом с Барклаем стреляли снаряды и грохотали орудия. Владимир Иванович неожиданно остановил Барклая, и когда последний почти обернулся, чтобы сделать замечание адъютанту, в паре метрах от них спереди пролетело ядро. Оба многозначительно переглянулись, а после поскакали дальше. Прибыв к Кутузову , они увидели рядом с главнокомандующим полковника Толя, который что-то усиленно говорил Михаилу Илларионовичу, но последний лишь лениво кивал, соглашалась со всем,иногда противореча для порядка. Толь был весь красный и какой-то нервный, в отличие от спокойного и , кажется, немного сонного Кутузова. Вся свита оглянулась на Михаила Богдановича, на чьем мундире уже виднелись следы крови,а глаза врезались в Кутузова. Заметив Барклая, Михаил Илларионович прервал полковника и поехал навстречу шотландцу. Последний сделал тоже самое. Левенштерн остался позади. Барклай был весь взъерошенный и нервно сжимал поводья своей белой лошади, в отличие от абсолютно невозмутимого Кутузова.  Он хотел говорить спокойно и вежливо, но этого у него не вышло. -Я думаю, Михаил Илларионович, что победа в сегодняшнем сражении зависит от лучшего употребления наших резервов. Так почему мы вводим их в бой уже с самого начала сражение?!- из-за грохота пушек Барклаю приходилось повышать голос -Успокойтесь, Михайло Богданович, - ответил Кутузов, повернув свою лошадь так, чтобы можно было наблюдать за сражением, хотя все заволокло дымом, - Эти резервы было необходимо употребить сейчас. Тем более, что не одни резервы определят нашу победу -Что вы говорите?- с непониманием воскликнул Барклай - Перестаньте так переживать. Я знаю, что для Вас солдаты - кровные дети, но дело сейчас в другом,- задумчиво ответил Кутузов -в чем же? - Михаил Богданович вскинул брови, смотря в глаза главнокомандующему Кутузов ничего не ответил, но начал успокаивать Барклая и уверять в том , что будет более осторожнее и аккуратнее, что более не будет использовать барклаевские резервы. Михаил Богданович успокоился и простился с Кутузовым. Он пустил своего коня галопом и по пути бросил Левенштерну: - По крайней мере, не разгонять оставшегося резерва. Владимир Иванович на скаку кивнул, выражая согласие. Бакрлай, решившись сам удостовериться о состоянии флешей и узнать обстановку на них, лично направился в гущу боя. Поняв тяжелое состояние войск на этих укреплениях, Михаил Богданович отправил на помощь Багратиону полки 1-ой Западной армии. Тем временем Наполеон, желая поддержать атаку на Багратионовские флеши, бросил левое крыло своей армии на  батарею Раевского. Курганную высоту защищал Иван Федорович Паскевич со своей 26-ой пехотной дивизией. Но вскоре она была взята неприятелем. Багратион, лично возглавляя атаку своих войск на флешах, получил несерьёзное ранение в ногу. Его поцарапал осколок пушечного ядра. Князь Петр мысленно благодарил богов и удачу. Далее последовал подвиг Ермолова, когда тот, проезжая мимо Курганной высоты вместе с генералом Кутайсовым, взял под командование 3-й батальон Уфимского пехотного полка и принялся отбивать батарею у французов. По легенде  он сорвал с своей шее ордена и , держа их перед солдатами, ринулся в мясорубку. Бой был страшный и кровавый. Французы понесли страшные потери, а остатки бежали. В плен был взят французкий генерал Боннами , а русский генерал Кутайсов погиб. Точнее, видели только его окровавленную лошадь, а не мёртвеца. Наполеон приказал усилить огонь артиллерии до предела. Барклай потом записал  : "Казалось, что Наполеон решился уничтожить нас артиллерией" Алексей Петрович, получив ранение, передал командование Лихачёву. Генерал Лихачёв и его дивизия дрались до последней капли своей крови, она не сделала ни одного шага назад, не сдала ни один сантиметр земли. Сам же старик Лихачёв восклицал: "Помните, ребята, деремся за Москву!". Когда вся дивизия пала и генерал остался один , то он все равно пошел на французкие штыки и был взят в плен. Но французы все же взяли батарею Раевского в три часа дня. Но вид этой самой батареи был ужаснейшим зрелищем с наваленными друг на друга мёртвыми и умирающими телами солдат. По выражению французского офицера Цезаря Ложье, "погибшая здесь дивизия Лихачёва, казалось , и мёртвая охраняла свой редут". Французы окрестили батарею Раевского "редутом смерти". Желая полностью уничтожить защитников батареи Раевского, Наполеон бросил на них два кавалерийских корпуса. (Несколько полков улан и почти всех свои кирасир) Остатки русской пехоты, сойдя с Курганной высоты, отошли от неё на восемьдесят метром, за Горецкий овраг, и вновь твёрдо встали там.  Барклай прислал к ним на помощь конные корпуса Корфа и Крейца. В это самое время потерявший страх Барклай метался по всему полю, находясь в самых опасных местах сражения. Ему постоянно надо было попасть либо в самую гущу боя, либо наблюдать за ним лично. Рядом с ним два верных адъютанта -  Лайминг и фон Клингфер. Теперь Михаил Богданович примчался на Курганную высоту. Храбрец Михаил Милорадович, завтракавший под французскими ядрами , видя Барклая в окровавленном мундире, с простреленной шляпой, в самых горячих точках боя, при этом абсолютно спокойного и хладнокровного, удивлялся : -Да у него никак жизнь в запасе! Тем временем Михаил Богданович забыл про все на свете, кроме сражения. В его голове образовались планы того, куда и как будет бить француз. Он хотел лично удостоверяется о состоянии войск во всех местах сражения, чтобы знать как анализировать ситуацию.  За флеши он не столь сильно переживал, ибо солдаты Багратиона шли за своим командиром и отбивали каждую флешу у противника так, словно именно от действий конкретного солдата зависел исход этого боя. И каждый думал, что именно от его действий зависит исход этого кровавого сражения. Барклай искал смерти. Где-то в глубине его души звучали обвинения в предательстве. Он помнил эти обидные песенки солдат: Барклай-де-Толли - Не нужен боле. Приехал Кутузов Бить французов. и кличку - "Болтает да и Только!" . Теперь он хотел, чтобы ничего этого не было, чтобы наконец армия поняла, что он спасал Россию, что ему ничего не жалко отдать Отечеству своему,и что ни жизни, ни семьи, ни счастья, ни признания не пожалеет он для России. Михайло Богданович мечтал об одном - кровью своей поставить точку во всех сплетнях и обвинениях. И злой рог , словно слыша мольбы Барклая, дал ему возможность смерти. В этот момент началась страшная схватка за батарею Раевского . Русская и французская конницы опрокидывали друг друга, а затем опять строились. Пехота тоже билась , и артиллерия громыхала над их головами. Вот и смешались в кучу кони, люди. Барклай лично наблюдал, как солдат, выброшенный лошадью из седла, оказался заживо затоптан. Барклай-де-Толли в этой битве сам повел в бой кавалерийскую громаду и рубился так, словно был рядовым кавалеристом. Он втискивался в самые опасные места сражения, под ним пало пять лошадей, а мундир был полностью забрызган кровью. Но всей этой кровавой каше Барклай оставался спокоен и хладнокровен. Лайминг был застрелен в упор, а фон Клингфер был выброшен из седла и затоптан копытами. Между тем Барклая оттеснили пиками четыре польских улана . Белая лошадь Михаил Богданович была ранена и не могла скакать быстро. Взгляд Барклая впился в эти синие мундиры, запачканные кровью и съехавшие набок шапки с четырехугольным верхом. Его лошадь тяжело дышала. Ему не было страшно за свою жизнь, сейчас он надеялся, что умрёт от чего-либо, лишь бы только не быть пленным врагом. На спасение Барклай не надеялся. Уланы стали говорить и что-то кричать, но Михаил Богданович не слышал. Перед глазами его проносилась жизнь, которую он прожил. Он вспоминал императора Александра и своего сына Магнуса. Неожиданно для себя он почувствовал резкую боль в области грудной клетки и головы. В глазах начало темнеть. В ушах звенело - "Ваше Благородие!". Уланы развернулись и обернулись в бегство, когда на них набросились кавалеристы разных полков во главе с Сеславиным, Левенштерном и Закревким. Адъютанты отбили своего командира, но Барклай, приложив руку к груди обнаружил, что вся она отчего-то в крови. Тогда он крепче схватился за лошадь, не веря своим глазам. В грудь Барклая попал осколок очередного пушечного ядра, которое разорвалось неподалеку,а голову задела французская пуля. К нему подлетел Сеславин, другие адъютанты  и кавалеристы. Заметив, что Барклай ранен, они сняли его с лошади. - Защищайте высоту, - быстро сказал он, цепляясь за мундир Сеславина. С каждой секундой говорить становилось труднее. -Ваше Благородие, вы ранены!- воскликнул адъютант, приложив руку к груди Барклая, как бы зажимая рану. На глазах Александра Никитича выступили слезы, когда он смотрел на искалеченного командира, который без страха смотрел в глаза смерти. В это самое мнгновение Михаил Богданович , словно в бреду, сорвал с себя погоны и ордена, бросив их на землю. Он сделал это без сожаления, с безумными глазами и спокойным лицом. Из глаз его покатились солёные слезы. -Пусть враг не знает, что ранен русский генерал, - тихо сказал он, вцепившись рукой в мундир Сеславина, - не вздумайте сдавать позиций. Сеславин смотрел на него с полным непониманием и недоумением. Он хотел остановить Барклая или что-то сказать ему, но не позволил себе даже как-то противоречить своему генералу.  Будущий партизан лишь взял сорванные ордена, погоны и награды, крепко сжимая их в руке. -Давайте, нужно унести его, - крикнул Левенштерн, щурясь от порохового дыма Адъютанты поспешили вынести раненого Михаила Богдановича с поля боя. Вокруг рубилась русская и вражеская кавалерия, грохотали пушки. В дыме не было видно ничего, кроме крови и смерти. Узнав о ране Барклая, кавалеристы разных полков, пехота смутились и расстроились, но затем, спустя несколько минут, они закричали: "Ура!". Они чувствовали, что не имеют права и не желает их душа отдавать даже малейхшую часть батареи врагу, и что так завещал их Генерал. Они ринулись в бой. Барклай смотрел на небо Бородина. "Да, ничего нет на свете лучше Родного неба, за которое я умираю. Какое красивое, прекрасное небо. Какое счастье, что я погибну сейчас и погибну за Россию. " Он тяжело дышал, стараясь не закрывать глаза.