lost touch & charybdis

«Шершни» разошлись на удивление мирно. Оставшись подшофе и отпраздновав тот факт, что они попросту выжили и способны разделять друг с другом обыкновенное житие, женщины разбежались по своим местам. Только Ван, казалось бы, еле волочит ноги и застряла у того же бара, где все надрались до хмельного хохота. Вся её жизнь последнее время — это сплошные метания по скользким оврагам. Надо дюже постараться, чтобы сдвинуться с места, но потом: зачем? Всё равно скоро всему придёт конец… Чья-то рука легонько ложится на её плечо. Ван не вздрагивает, не пугается и не задаётся вопросом о том, кто сейчас стоит сзади. Спиной она чувствует это присутствие, и обмануться тут невозможно. Локоны тёмные, как размазанный по асфальту уголь; высокий чернеющий силуэт; нежность несмотря на внушительную ауру. Ладонь лёгким движением поглаживает её спину — Лотти с детской непосредственностью склоняет вбок голову и подаётся вперёд, чтобы заглянуть Ван в глаза или хотя бы всмотреться в её профиль. Ван старчески ворчит себе под нос и уязвлённо отводит взгляд. Правой рукой Лотти продолжает поглаживания, а левой, по туманным причинам перебинтованной, упирается в барную стойку, из-за чего боковым зрением Палмер неумышленно зацепляется за очертания татуировки — ровного круга с аккуратным завихрением, идущим от центра к его границе, словно водоворот. Упаси боже, Лотти даже тихо напевает какую-то дохера приятную мелодию, будто бы так и надо, а следом непринуждённо говорит: — Я заметила напряжение между тобой и Таиссой сегодня, — фразу обрывает на высокой, автоматически вопросительной ноте. — Бля, Лотти… — Ван сгибается, лбом чуть ли не упираясь в твёрдую поверхность со всеми прилипшими к ней каплями алкашки. — Я понимаю, что это не моё дело, — тут же успокаивает та. — Допытываться не буду. Меня заботит лишь, что это напряжение передалось твоему телу, — дабы акцентировать эти слова, Лотти слегка вдавливает свой кулак Ван в спину. — Ты разрешишь мне помочь с этим? — И что ты… — Ван сконфуженно смеётся, потому что мысли совершенно не о том. — Что ты вообще предлагаешь? Та другая Тай поцеловала меня. И я поцеловала Тай, находящуюся в трезвой памяти. Что это значит? Чего я хочу? Ван молчаливо вглядывается в лицо Лотти. Родное, до миллиметра рассмотренное и на зубок выученное. Знаковая неподвижность, осторожная задумчивость, приходящая в критические моменты немногословность и тяжёлая энергетика, заботливо давящая на плечи, — всё вернулось к ней константой. Двадцать пять лет. Разительно изменилась только оболочка, но то внутреннее — ни капли. Ван не знает. Рядом с Лотти сложно понимать собственные обособленные желания, потому что остаётся одно — желание угождать ей каждым вдохом и движением. Прославлять существованием. Ван сдаётся, когда Лотти дёргает рукава её куртки, призывая избавиться от лишнего слоя. Всю работу делает сама: тянет куртку на себя и кладёт прямо на барную стойку. Ван остаётся в зелёной рубашке такого же оттенка, как и блузка Лотти. Мэттьюс усаживает её, такую послушную куклу, на ближайший барный стул и принимается массировать застывшую, признаться, в каменном состоянии спину. Эти все фиолетовые последователи наверняка сдохли бы за право оказаться на месте Ван: несмотря на широту души и естественную щедрость Лотти кажется особенно отстранённой, когда играет на толпу, и особенно в роли предводительницы. Что немудрено: последний раз, когда она без раздумий отдалась группе людей, её боготворящих, произошли вещи, последствия которых вспять не повернёшь. Сейчас отстранённости никакой. В каждое умышленное касание Лотти вкладывает нечто столь существенное и настоящее, будто не было того пиздеца двадцать пять лет назад — или, скорее, будто этот пиздец был, но открыл в них обеих что-то важное. Сроднил, заставил безвозвратно и болезненно срастись с чётким пониманием безнадёжности подобного положения. Ван тает под руками, принадлежащими истинной целительнице, тёплыми и упрямыми в намерении успокоить любую боль. Пальцы проворные и лёгкие, те же самые — хоть и не такие же девственно гладкие — что стервозно вцепились в ладони Ван, пока передавали чрезвычайной важности амулет. Палмер издаёт низкий мычащий звук, которому удивляется сама, и запрокидывает голову, чтобы безмозгло уставиться в потолок, а то и вовсе задремать в положении сидя. Лотти приглушённо смеётся, аккуратно подбирает её волосы и смахивает набок, чтобы не мешали процессу. Таким образом её взору открывается часть шеи Ван, обычно натянутой до боли, но в этот раз отпустившей всё бремя на этом свете — даже мысли, что всегда были наперевес. — Должна сказать… — полупьяно похрипывает Ван, приоткрывая слипшиеся глаза. — Хватку ты не потеряла, конечно… Лотти сверху вниз уставляется на миловидный перевёртыш её лица и робко треплет рыжую макушку, словно бы проверяет правдивость её слов. — Я рада, что ты так думаешь, а то я боялась её потерять. Ван резко нахмуривается. Лотти смеётся по полной, не выдержав комичности ракурса, а Ван не выдерживает представшей перед ней картиной: ловит каждый момент, каждую мимолётную секунду и бешено старается запомнить то, как кожа в уголках чужих глаз сбивается в очаровательные морщины, и то, как Лотти прекрасна, когда позволяет себе рассмеяться всем лицом, а не одной его частью в попытке закрыться. — Ты такая потешная иногда… — говорит ей Мэттьюс, когда, для поддержки взявшись за её плечи, полностью восстанавливает дыхание. — Солдат клоунских войск, мэм, — топорно отвечает Ван, не растерявшись. — К вашим услугам. Лотти шуточно пихает её в плечо, за которое держалась, и возобновляет массаж. — Ну а если серьёзно, — не унимается Палмер сквозь блаженность прикосновений. — Раньше ты думала, что навредишь, если дотронешься? — Нельзя назвать шокирующим моё убеждение в том, что всё, чего ни коснусь, обречено на смерть. — Но оно осталось в прошлом? — с нажимом уточняет она и замирает, прислушиваясь к тишине. — Это убеждение, имею в виду? Ей важно, так позарез важно знать, что Лотти не погрязла в иллюзиях, не застряла в паутине из бичей, которыми, быть может, в одиночестве своих покоев отбивает собственную спину до безжалостных кровоподтёков — и какова ирония в том, что спина Ван абсолютно чиста, хоть и болит? Столь огненный проснулся в ней инстинкт спорить, не соглашаться, стоять на своём. Выразить и дать понять — что? Ответное молчание излагает мысль искусней первоклассных ораторов. Лотти легко и внаглую игнорирует заданный вопрос, словно это ничего ей не стоит: — Скажи мне, где болит, — абсолютно спокойным, шелковистым шёпотом просит она, склонившись ближе к Ван, — чтобы я знала, на чём фокусироваться. Где сделать хорошо. — Везде, Лот, — раздавленно смеётся та, привирая всего-то чуть-чуть. — Везде… К окси у неё ёбаное привыкание, поэтому не штырит уже, как раньше, и боли будто в разы хуже — расходятся по всему телу, как прыткие муравьи. Порой так кажется, что, если лишний раз даст слабину, то развалится и никогда больше не встанет. Однако сегодня легче: бережные касания Лотти не распаляют агонию, а тушат её. — Мне жаль, Ван… — звучит несколько виноватое. — Я бы хотела, чтобы от этого было лекарство. Ван разворачивается на скрипучем барном стуле, чтобы быть с Лотти лицом к лицу, и вглядывается в неё снизу вверх. Как тогда. Желтоватый цвет люстр отражается в её влажных глазах, придаёт ей вид охваченного хворью человека; Лотти разучивается дышать. — А я бы хотела, чтобы существовали единороги, но… — она снова пихает ржущую Ван так, что та отшатывается немного назад. Ножки стула скрипят, царапая половицы. Ван разворачивается, чтобы принять прежнее положение спиной к Лотти; последняя, замерев на несколько секунд в размышлении, кладёт одну руку ей на плечо, чтобы другой слегка оттянуть ворот рубашки. Заведомо зная, к чему всё идёт, Ван устало потирает лицо и издаёт заебавшийся стон, который смешивается с горькой, вибрирующей в груди усмешкой. Лотти не может отвести взгляд. Руки сами тянутся очертить контур незаконченной татуировки на изгибе шеи — изображения символа, с которого всё началось. Круглая голова человекоподобной фигуры увековечена уверенными линиями, как и левая половина треугольного тела с двумя палочками, одна из которых должна пересекать незаконченный треугольник. Правая же часть рисунка обведена небрежно и блёкло, пробным первым слоем. Рядом с татуировкой — непонятная размашистая загогулина, будто машинка мастера сломалась и сама нарисовала это невесть зачем. В спешке. Лотти всё же дотрагивается — Ван болезненно дёргается и, на мгновение зажмурившись, оборачивается, чтобы отвлечься и рассмотреть лицо, склонившееся слишком — или как надо? — близко. Кончиком ногтя Шарлотта невидяще ведёт по всем хорошо прочерченным линиям и лезет вон из кожи, чтобы не встретиться с Ван взглядами. Этот символ был вырублен на коре одиночных деревьев, словно рана. И здесь, на коже дорогого человека, словно шрам. — Я не… я не помню такого, — тихо говорит Мэттьюс, будто боится что-то спугнуть, и накрывает всю татуировку раскрытой ладонью, готовая вобрать в себя эти странные чернила. — Это новое… Ван накрывает эту мягкую ладонь своей грубоватой, чем застаёт Лотти врасплох. И Лотти наконец-то смотрит ей в глаза. Слегка напуганная, сконфуженная, более всего уставшая. Заведённая — трудно разобраться, в каком смысле. Пусть и смотрит на неё свысока, Лотти абсолютно потеряна. Следующий вопрос закономерен; тикают часы, а вслух он не звучит. — Напилась, короче, — предупреждает его Ван и неловко почёсывает голову. Шарлотта принимается слушать, как привыкла делать всегда: представляя, что весь остальной мир куда-то отплыл, оставив наедине её и рассказчика истории. — Знакомая занимается тату. Я, будучи в зюзю, вспомнила об этом. И вот тебе, пожалуйста. Но из-за адской боли я быстро протрезвела и психанула, поэтому «шедевр» не дописали. Хер знает что на меня нашло… Татуировка кровоточила и болела несколько долгих дней. Ван крепко придерживала её, как глубокий след от ножа, зацепивший сонную артерию, прижимала к ней салфетки и полотенца. И пила в тишине чердака своего обманчиво-позитивного магазинчика. Зрелище жалкое, как униженный монарх. — Почему не удалила лазерами? — спрашивает Лотти, когда убирает ладонь с припухшего символа и приближает к своему лицу, ожидая, что тот каким-то образом отпечатался и на её коже. Но нет. Всё чисто. Палмер размашисто пожимает плечами, выворачивая всё в абсурдную шутку: — Не смогла, — автоматом расчёсывает место рядом с татуировкой до красноты, но её очертаний бережно не касается. — И почему… — слова даются с удивительным трудом. — Почему не смогла? Предугадавшая вопрос Ван втягивает ртом воздух и, пытаясь избавиться от тревожной энергии внутри, взъерошивает волосы, до боли въедается ногтями в корни — и при этом смеётся. Взглядом стреляет в Лотти, которая всё равно что убита минут пять как назад. Сам ответ похоронен в пространстве между ними. Именно здесь, в этих линиях, всегда происходило и происходит нечто страшное. Символ на шее носит каждый второй в этом центре, но не так, как это делает Ванесса Палмер. Никто и никогда не доберётся до её уровня сумасшедшей преданности, никто и никогда в светлом уме и трезвой памяти не согласится поставить на себя физическое клеймо, как это в конце концов сделала она. Стоило ей только на мгновение отпустить, стоило только под градусом дать слабину, как выползло оно. Она? Любовь? Не подходит. И как ещё это назвать? Но Ван не решается сказать о таком, не решается ответить — и вместо ответа хватает Лотти за ту руку, на которой уже её татуировка, и переворачивает, чтобы любопытный водоворот был виден обеим: — А я вот этого не помню, — призывно кивает Ван. Шарлотта тонко улыбается и, сдавшись нехитрому трюку, устало присаживается на соседний барный стул. Их руки остаются сцепленными. Она очарованно вздыхает: «Ладно, если уж хочешь отвести от себя внимание…» — Это кору, — поясняет с охотой, — то есть традиционный рисунок маори, моего народа. Много что означает. Рост, силу, изобилие. Вечность. Новые начала. Ван заинтересованно мычит и пальцем следует за границами круга. До Лотти ещё никто так не дотрагивался — они обе это понимают. И Лотти позволяет ей это, несмотря на пережитое и ею содеянное позволяет, исходя из иррационального, на голову двинутого убеждения в том, что Ван ни за что не причинит ей зла. Хотя причиняла. Если честно признать, то ещё как причиняла, и о Господи, какой же глупой и наглухо отбитой нужно быть, чтобы довериться вновь? Ван всматривается в татуировку; что-то веселит её — Лотти с интересом ждёт раскрытия. — Бля, извини… но мне Харибду напомнило, — Шарлотта от неожиданности громко усмехается и тут же закатывает глаза. — Не, правда! Пририсуй ручкой зубы — всё, готово. — Как романтично, Ван. Мои предки аж амброзией поперхнулись. — Но ведь нет ничего романтичней гомеровского монстра, Лот. И «Шершни» знают это не понаслышке. — А я бы пару вещей назвала… — с хитрецой растягивает Лотти, но не продолжает. Тишина, хоть и дружелюбная, начинает давить на мозги. Изголодавшись по свежему воздуху, Ван в конце концов тащит Лотти за рукав на улицу и не заморачивается с брошенной у бара курткой. За стеклом панорамных окон продолжает размеренно идти снег, а уличные столы успели покрыться тонким белым ковром. Ван выходит из-под защиты крыши и безалаберно, по-детски играючи сметает снег с одного из них. Вскоре белые крапинки застревают в её огненных волосах, ложатся на плечи и небрежно вальсируют в нагрудные карманы рубашки. Шарлотта в ступоре смотрит ей в спину: наблюдает, пока она, ища в окружении что-то новое, разглядывает подсвеченный фонарями безлюдный двор. Смешное просыпается желание — взять и протянуть руку, хотя между ними расстояние. Будто бы это не имеет значения; будто Лотти дотянулась бы до неё в любом случае. Может быть, так оно и есть. На миллисекунду Ван делает неуклюжий полуоборот и дарит ей корявую, саркастичную полуулыбку, застывшую на переходе в горький оскал. Внутри Лотти громко щёлкает нечто убийственное. И эту назвала бы первой. Ван рвано выдыхает и садится на корточки, из-за сонливости чуть не упав на колени. Словно часовой на посту, Лотти безмолвно встаёт справа от неё — достаточно близко, чтобы её локоть упирался Лотти в ногу. Ван поднимает голову и вглядывается в её профиль снизу вверх: — Должна признать, — обращается ко всему сразу, что их окружает, — место красивое, Лот, пусть и секта. — Перестань, Ван, — с лёгким высокомерием фыркнув, Шарлотта скрещивает руки на груди. — Это место не секта. Уж мы-то должны чувствовать разницу. — Ой, правда? Прям должны? — Ты серьёзно хочешь начать вот это сейчас? — Не, — мирно сдаётся Палмер, не имея должного азарта. — Как-нибудь потом. Лотти выставляет раскрытую ладонь вперёд и взглядом прослеживает приземляющиеся на её тёплую кожу снежинки. Через минуту-другую набирается целая горсть, которую она скрипя сердце пускает по ветру. — Тебе получше? — Ещё бы. — Я рада, — чтобы акцентировать смысл сказанного, Лотти опускает взор вниз и ярко улыбается. Ван мечтательно засматривается, но в смятении разрывает зрительный контакт. — Уж поэффективнее, чем ёбаная «добыча» чего-то там… Лотти возмущённо охает и толкает её коленом в плечо, в результате чего Ван теряет равновесие и плюхается задницей в мелкую кучу снега. Раскатистый смех — именно тот, что разрывает до слёз, — раздаётся по спящей общине. Палмер так и остаётся сидеть растопырив согнутые в коленях ноги. Лотти великодушно присоединяется к ней и садится совсем рядом, но аккуратно подбирает ноги под себя. — Нет, я серьёзно, — Ван слегка морщится то ли от прохлады, то ли от искреннего непонимания. — Ты травку курила, пока придумывала имена терапиям? — В суде можно не давать показания против самого себя, мисс Палмер… — Охуеть, — невозмутимо резюмирует та. Лотти смеётся. Волосы каскадом падают ей на лицо — она тут же зачёсывает их пальцами, чтобы не мешали. Ван резким выпадом разворачивается к ней спиной и ложится на землю так, чтобы голова покоилась на её коленях. Лотти быстро принимает такую реальность, но для приличия под нос приговаривает: «Дурочка что ли?» Ответ очевиден. Неловко замирает, не понимая, куда себя деть: — Ты тут заснуть хочешь? — А ты будешь против? — лениво бросает вызов Ван и, словно так нужно, протяжно зевает. — Да нет, — улыбчиво отвечает Лотти, неотрывно следя за её мимикой. — Это ж не то чтобы я должна буду завтра вытаскивать вас пятерых из объятий похмелья, пфф, что вы… — Замолчи, — мягко подтрунивает Палмер и протягивает руку навстречу лицу, маячащему сверху. — Останемся так? Лотти склоняется ближе к ней, куда попало рассыпая затесавшийся в волосах снег: он падает уже в волосы Ван, ей на лоб, около ушей и даже залезает в зелёный воротник. Пальцы запутываются в чёрных локонах. Ван заглядывает Лотти в глаза, сияющие во тьме. Вокруг никого нет — ни в оздоровительном центре, ни в мире. Блестящая пустота и бесконечное эхо. Пальцем проводит по щеке, одну из прядей заправляет за ухо; Лотти разрешает это и улыбается, — с каждой секундой всё ярче — растворяясь в прикосновениях. — Значит, ты веришь в них? — ни с того ни с сего вспоминает Палмер. — В новые начала? — Верила, когда основала центр, — Лотти без проблем подбирает нить разговора, задумывается. Такая красивая, когда задумывается. — И долго. До недавнего времени, в принципе… — А теперь? — ответное молчание, громкое и скандальное; рука Ван замирает в тревоге. — Лотти… что-то случилось? Шарлотта хватается за эту руку настойчиво и крепко. Прижимает к сердцу. — Сегодня останемся вот так, — повторяет она, утяжеляя смысл каждого отдельного слова; все протесты беспомощно умолкают. И сердце её… как будто болит. Стучит спазмами. Переживание, честное и искреннее, читается в лице Ван. Глядя на это Лотти почти ломается: — Сейчас не нужно… просто потом, ладно? — Но ведь несправедливо… мне-то стало легче. — Мне тоже, Ван, — утешает её Лотти, словно малое дитя, и подмигивает: — Поверь. Смешок. Уж это Ван умеет. Так, глупая, и не разучилась. Спина начинает гудеть тупой болью из-за опрометчивого решения лечь на земле. Рано или поздно придётся встать. Вопреки этой реальности Палмер блаженно закрывает глаза, стараясь ни о чём не думать. Лотти продолжает держать её за руку: их переплетённые пальцы лежат у неё на колене. Экая нелепость. Совершенная. Идеальная. — Хэй, — Ван сжимает её ладонь, чтобы привлечь внимание. Лотти издаёт сонное «мм?» — Раз уж не в новые начала, чё б не в грёбаную вечность? Немного зловеще, конечно, но… — Вот ты ляпнешь, бывает… — бурчит, но только демонстративно, понарошку. Тайком оглядывает свой водоворот, взвешивая слова Ван в уме. Последняя сдаётся полудрёме. Проходят не то минуты, не то часы. Лотти пахнет дешёвым алкоголем. Пахнет лавандой, сладковатым травяным соком и хозяйственным мылом, которым пользуется коммуна, когда стирает общие вещи, окрашенные в так называемый гелиотроп. Она пахнет секунды назад зажжённым огнём в камине посреди канадских лесов и цепким морозом. Не домом, но чем-то иным, что стало дом напоминать. Если есть хоть шанс, что это — вечность, то Ван не подумает жаловаться.