Страх смерти

«И, пожалуй, увидеть я рад, Как лиса, притворившись мертвой, Ловит воронов и воронят.

Ну, и что же, лови, я не струшу. Только как бы твой пыл не погас? На мою охладевшую душу Натыкались такие не раз.

Не тебя я люблю, дорогая, Ты лишь отзвук, лишь только тень. Мне в лице твоем снится другая, У которой глаза — голубень»

Есенин. 1925.

Эндрю просто выпал из жизни. Он не помнил, когда в последний раз у него было такое состояние, да и было ли вообще. И если в первую неделю проблемы, вроде: «Не приготовил после занятий ужин», — казались незначительными, то поймав себя на мысли, что последние несколько дней он практически не ест — начал беспокоиться. Кошмары становились всё более долгими и реальными, а Миньярд становился всё более отстранённым не то, что от окружающих и Лисов, вообще от жизни. Вчера Нил попытался спросить его — точно ли всё нормально, но получив в ответ слегка заторможенный кивок, отступил. Он не собирался напирать, и от этого удалось немного глотнуть кислорода. Нет, на самом деле Эндрю чувствовал себя ужасно. На семь из десяти. Но не в плане, что десять это хорошо, а ноль плохо. Он чувствовал себя на семь, по шкале «плохости». У него просто ещё не было шкалы «хорошо» и он точно не знал, как выстраивать деления в ней. Не знал этого из-за собственного мозга. Он словно отказывался работать исправно, то и дело подкидывая ему кошмары. С одним и тем же финалом. Смерть. Ужасная, кровавая, мерзкая. Это заставляло заламывать руки и закусывать щеки, так как представления о том, что же будет дальше с ним после смерти — не было. Казалось, что на этом всё просто оборвётся. Он навечно погрузится в один из своих самых страшных кошмаров. Сегодня разум решил поразвлечься больше, чем обычно. Авиакатастрофа. После пробуждения вид горящего салона самолета все ещё вспышками мелькал перед глазами. Эхом в краткосрочной памяти отзывались истошные крики пассажиров. На контрасте чёрного ночного неба падала громада, с горящими оранжево-красными языками пламени. Сидя у открытого окна Эндрю медленно и очень глубоко вдыхал дым. Хотелось почувствовать, как он попадает во все альвеолы, просто чтобы вспомнить, что он жив. Умер только во сне. Огонёк, тлеющий на конце окурка, снова возвращал к воспоминаниям, так что Миньярд старался смотреть просто вдаль. Серые стены дальнего корпуса, едва различимого из-за деревьев, стали объектом его внимания. Эндрю привык, что мысли о смерти преследуют его словно из каждой тени: когда он находился в аэропорту перед перелетом в другой штат для игры, когда курил на крыше, в тысяче метров над собой слыша глушающий звук пролетающего самолета. Аэрофобия — заумное слово от Пчёлки, которое уже давно вертится на языке у Миньярда. Для него оно звучит до ужаса глупо и липко. Но на самом деле с Би они не так часто говорят об этой «проблеме». Он знает её уже пять лет, и все-все эти года Эндрю ходит на приёмы. И будь на его месте кто-то другой, наверняка бы уже смог сделать с этим хоть что-то. Но Миньярд не может. Или он просто мастерски перенял у Нила привычку быть в порядке, отрицая любые другие варианты. Такое явно не входило в его планы. Он каждый раз приходит к ней, и каждый раз они всё дальше и дальше уходят от этой темы. Парень не знает, в какой момент между распитием приторного какао и мягкой тишиной светлого кабинета он должен прикусить собственный язык. А еще за столько лет терапии иногда хотелось просто сдаться. Особенно когда Пчёлка организовывала их совместные сеансы с Аароном. Просто встать и уйти, громко хлопнув дверью, никогда больше не возвращаясь к чувству, что твоё прошлое, кто-то пытается рассмотреть под увеличительным стеклом. Хотелось вернуться обратно в неизвестность, где он просто жил, ничего не зная про себя. Когда никто про него не знал. От такой размытой цепочки мыслей у Миньярда начала кружится голова, из-за чего сигарету из рук пришлось всё же выкинуть.

***

Разбившаяся в дребезги мысль рывком вырывает из сознания, заставляя подскочить на кровати. Эндрю болезненно, до крови прикусывает язык, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. «Она ведь когда-то тоже умрёт», — бегущей строчкой пронеслось в голове у парня. Откинув в сторону одеяло, Миньярд быстрыми шагами проходит на кухню, прикрывая за собой дверь. Барабанной дробью пульс стучит в голове. Приходится несколько минут неподвижно стоять, вжавшись в дверь. Картинка перед глазами перестаёт плыть только когда он делает несколько шагов по направлению к столу. Взяв первую попавшуюся кружку, он наполняет её проточной водой, залпом вливая в себя. Снова подставляет кружку под струю воды. На этот раз он набирает её лишь на половину и прижимает к груди, как самую драгоценную вещь. Её подарила Би в обмен на очередную фигурку привезенную после перелета. В этой кружке не было ничего необычного, просто стекляшка, стенки которой были окрашены неровными мазками чёрного акрила. Но это была одна из немногих вещей, которую ему подарили. Миньярду вообще до встречи с Ники ничего не дарили, даже на Рождество, так что подобными «безделушками» он не разбрасывался. Мысли о Добсон вернули его в реальную жизнь, к причине того, почему в третьем часу ночи он вздумал прогуляться до кухни. Хорошо, Эндрю мог смириться с постоянными кошмарами, то и дело напоминающих ему о том, что рано или поздно его семья покинет его. За этот месяц он кажется привык просыпаться от своего воображения, то и дело подкидывающего ему новые и новые сюжеты. Но сегодня было иначе. Это были похороны ни тренера, ни Кевина, ни Аарона и даже ни Ники. Это были похороны женщины, у которой на могильной плите печатными буквами было написано «Бетси Джо Добсон». Эндрю мог стерпеть все «милые шутки» своего мозга, но только не эту. Потому что только этот кошмар смог перетечь из сна в настоящее беспокойство. Как он узнает о том, что Би умрёт? Как он узнает, когда она умрёт? На следующий год он уедет из Пальметто, а она всё так же будет здесь работать. Он никогда не считал Пчёлку своей родительской фигурой. Нет, он не мог так сильно её оскорбить. Да и Эндрю не был другом или членом семьи, он всего-навсего клиент. Пускай она и говорила, что её «любовь» заслуживать не надо и всех своих Лисов она любит одинаково, Эндрю не верил в этот бред. Но даже так, он бы точно хотел прощаться, когда Добсон не станет. Как он сможет прийти проститься с ней? Где она будет похоронена? На каком кладбище? В каком штате, городе? Эндрю ведь даже не знал, кому в этом случае написать. Тренер может уже перестать с ней работать, как и Эбби. А парень ведь не знал, есть ли у неё семья или близкие люди, друзья за пределами университета. Муж, дети, сёстры или братья. Он не первый и не последний «проблемный лис», который переступит порог того кабинета, и он не будет единственным человеком, захотевшим посетить её могилу. Но он и не хотел просто прийти «когда-нибудь». Положить рыжеватые лилии с желтой серединкой, любимые цветы Добсон, и забыть о том месте, как о страшном сне. Нет. Эндрю хотел именно быть на похоронах. Хотел видеть, что есть ещё люди, которым она была далеко не безразлична. Хотел видеть её жизнь за пределами светлого кабинета, уставленного купленными им стеклянными фигурками. Она никогда не рассказывала о себе, лишь слушала его проблемы. Слушала и слушала с легкой улыбкой, слегка касающейся её губ. И в какой-то короткий миг ему казалось, что в тех серых, уже давно постаревших глазах, он видел целый мир. Точнее то, что она умела разглядывать в своих пациентах. Но скорее всего это был просто очередной вброс его сознания, поплывшего от таблеток ещё много лет назад. Кружка с водой, которую до этого Эндрю крепко сжимал, с мерзким звуком выпала у него из рук, ударившись о пол. Мелкие осколки, разлетевшись по всему кафелю, поблескивали в свете тускловатой кухонной лампы. От мысли о безысходности и собственной никчёмности руки начало бить крупной дрожью. На этот раз у него окончательно сдали нервы.

***

Какао приятно греет язык, практически не обжигая. Эндрю пытается как можно меньше стучать пальцами по стенкам яркой кружки, но чем дольше тянется тишина, тем отчётливее слышится отбиваемый им ритм. Би раньше так не молчала. Да и если молчала, то лишь для того, чтобы выслушать. Она умела отвечать даже его глупому близнецу на их совместных сеансах, так почему же сейчас она молчит? Бетси Добсон была единственным человеком, которому Миньярд мог рассказать о том, что происходило с ним каждую ночь эти несколько недель. Не стоило начинать сеанс именно с этой новости. Мягкий кашель прерывает громыхающий в голове поток мыслей и Эндрю всё же поднимает взгляд на женщину, сидящую напротив. Легкая улыбка, как всегда касается обветренных губ, когда она начинает говорить. — Ты не говорил мне об этом на прошлой встрече. Или раньше ты о таком не думал? Эндрю несколько секунд молчит пытаясь понять, что Пчёлка подразумевает под словом «раньше». Время в приемных семьях, в колонии или же на прошлых курсах? Решив, что скорее всего она спрашивает про второе, парень медленно мотнул головой. — Знаешь, ты первый кто спрашивает у меня подобное. Теперь же Миньярд только тихо хмыкает, делая очередной глоток. Как же «неожиданно». Если бы он мог, то обязательно показал бы в воздухе кавычки, когда закатывал глаза. Неужели никто из Лисов не спрашивал её так в лоб о смерти? Голкипер мог поспорить, что минимум половина из этой чёртовой команды перманентно думает об этом. Так ведь? — Эндрю — снова спустя несколько секунд зовёт женщина. На этот раз её голос звучит тише и медленнее. — Я понимаю, почему ты думаешь о смерти. И это нормально, что сейчас, когда тебе не нужно справляться со всеми проблемами в одиночку, ты боишься за свою жизнь, за меня, за них. Ты наконец-то обрёл то, что не хочешь терять. Но даже если конец неизбежен, это ведь не значит, что он случится завтра. — Когда Дэвид впервые решил набирать команду, я предупредила его, что это будет больно и тяжело. И тогда он только кивнул мне, говоря, что прекрасно всё осознает и готов со всем справиться. В молодости он был немного наивен. Однажды ты сказал, что он собрал эту команду в попытках укрыться от собственного прошлого, за спинами, в тени прошлого своих игроков… На этот «упрёк» парень не отвечает, даже не двигается, но Добсон всё равно как-то понимает — её услышали. Странная женщина. Очень. — Но ты был не прав, — продолжает она. — Девид стоит за спинами своих Лисов лишь для того, чтобы оградить от их собственных демонов. Я говорила что будет больно. Но не ему. Вам. Отпускать прошлое всегда тяжело. Постоянное чувство страха и ненависти — это стабильность. Она знакома и кажется безопасностью. И когда она резко пропадает, становится только хуже. Кажется, что у тебя забрали единственное — то, в чем ты был уверен, что было с тобой всю жизнь. Но это не так. — Его не забрали, оно отпустило тебя. И теперь на этом месте зияющая дыра, которую ты стараешься закрыть знакомым страхом. Но тебе больше не нужно справляться с этим в одиночку. И вдруг он понимает, что… Всё это время, этими мыслями, кошмарами и воспоминаниями он мучал себя напрасно. Это не страх смерти — это свобода. Долгожданное освобождение. И почему до него это дошло лишь через столько лет? Словно он в один момент почувствовал, как ему развязали руки, до этого крепко связанные колючей проволокой. Они всё так же болят. Глубокие царапины и ссадины после такого количества времени сковывавания хоть и остались, но медленно затягиваются. Больно, но уже не так как раньше. «Разве он не многое успел?» Непоколебимый, но такой родной женский голос вновь вырывает из пучины сознания. — Эндрю, ты важный человек не только в моей жизни, но и в их жизнях тоже. Просто помни это. Она не говорит, что именно подразумевает под «этим», но Миньярд никогда и не был человеком которому нужны слова. Это — семья. Его семья. Когда ему было семь, он впервые подумал о том, что будет если он умрёт. Эндрю не боялся. Ни капли. Просто не было никого, кто бы воспринял это всерьёз. Никто даже не написал бы на его могильном камне имени. Только «Доу». Идея не в том чтобы жить вечно, а в том, чтобы кто-то помнил о нём достаточно долго. И сейчас такие люди есть. Теперь на его надгробии через несколько лет, или если ему повезет, несколько десятков лет, будет написано «Эндрю Джозеф Миньярд». Возможно там даже будут лежать цветы: от Би рыжеватые лилии с желтой серединкой, от Рене какие-нибудь крошечные бутончики светлых гипсофилов, от Нила были бы обязательно голубые. Как любимый цвет Миньярда, как глаза этого идиота. Он, конечно же, боялся не только своей смерти, но и того, что когда все они умрут, он останется совершенно один. И что на их похоронах он тоже будет один. Потому что его просто там никто не заметит. Он будет лишь серым пятном, окружённым десятком куда более важных личностей. Но Би права, это произойдёт не завтра. Когда-нибудь он потеряет всех, он знал об этом уже очень давно. Его всегда бросают, но не эти люди. Все не уйдут в один момент. До самого конца хоть кто-нибудь, но останется. Должен же кто-то приносить цветы к его могиле? Не зря же везде понаставлены эти цветочные ларьки с яркими вывесками. Разве же там торгуют цветами для живых? Неужели кому-то правда нужна эта жалкая завядшая розочка в целлофане? Да даже если это будет букет из ста одной ярко-красной розы, в богатой упаковке, с золотым бантом, кому он нужен? Пока ты жив, ты покупаешь цветы для мертвых. От этой мысли Миньярд усмехается, но как-то по странному. Этот звук был не искреней радостью, исходящей от «сердца». Но это была и не та химическая ухмылка, вызванная наркотиком, когда-то растекающимся в его крови. Нет, это было что-то другое. Нечто незнакомое. И он явно сейчас не был готов с этим разбираться…

«И ничто души не потревожит,

И ничто ее не бросит в дрожь, —

Кто любил, уж тот любить не может,

Кто сгорел, того не подожжешь»

Есенин. 1925.