Пластилиновая ёлочка

У Порчэя глаза цвета утренней зари. Когда они смотрят на мир — пылают дымчато-рыжим восторгом, пепельной туманностью мудрости и лучистыми вспышками осознания чего-то нового, важного. Когда ловят любящий взгляд старшего брата — сияют нежно-розовой негой, постепенно разгорающейся искрами радости. Когда видят насмешливое презрение людей, испытывающих ужас при виде отличного от привычного — тлеют предгрозовой рассеянной тьмой, пронизанной алыми лучами. В семье Чэ кличут Бельчонком. Всё потому что на кончиках аккуратных ушей — маленькие чёрненькие кисточки. Их легко спрятать волосами, но они всё равно приносят юноше много неприятностей. Порчэ страшно стесняется своих прелестных странностей, несмотря на уговоры Порша, пытающегося убедить братика, что быть особенным — это замечательно. Ему мерещатся косые взгляды, полные ядовитого негодования, язвительные словечки, сказанные как можно громче. Чётче. А потому распускает пышную чёрную гриву и постоянно тянет пряди на уши. В глазах — чёрные линзы. Чэй мучается с ними каждое чёртовое утро, так как глаза категорически не хотят принимать инородный предмет, непроизвольно смаргивая с таким трудом вставленную чашечку. Но юноша всё равно не уходит в школу без линз.

Это — его защита.

Гарантия нормальности.

— Нонг’Чэй, опять спрятался? — глубокий голос, полный несокрушимой силы. Порчэй всегда стыдливо вспыхивает щеками, когда ОН обращается к нему. И боится поднять глаза. — Пи’Ким! — голос срывается, образуя тихий вскрик. Тёмное дерево стола окрашивается небесным серебром рассыпающихся шёлковых прядей. И юноше уже не скрыться от холодных глаз. Кимхан задумчиво улыбается, продолжая лежать на сложенных руках. — Что такое? Боишься? — в школе нет человека таинственнее, чем Ким Тирпанякун. Он приковывает к себе удивлённые взоры дерзкими выходками, нестандартным образом и острым языком. Яркий, странный, окружённый пристальным вниманием, сквозящим восхищением и ненавистью. Но… одинокий… — Нет, Пи’, не боюсь! Удивлён…, — спокойно признаётся Порчэ, по привычке поправляя волосы. — Чему? — татуированные пальцы перехватывают дрожащую руку, успокаивающе поглаживая, а грубая сила в голосе сменяется мягкой хрипотцой. — Что ты… говоришь со мной… Вряд ли я интересен Солнцу… — Ким смеётся, тихо и понимающе. — Тебе стоило бы присмотреться к людям чуть внимательнее, Нонг’. А не хватать мнимые слова и взгляды. И да…, — помолчав, добавляет Ким. — Ты интересный. Хотел бы узнать тебя лучше, — и протягивает раскрытую ладонь. — А ты? — юноша оглядывается по сторонам. Ожидает десяток повернутых к ним в изумлении голов, но понимает: плевать. Всем вселенски плевать. — Хорошо! — тонко лепечет, пожимая тёплую ладонь. И вспоминает слова брата, сказанные тысячный раз:

— «Однажды ты поймёшь, что твои страхи — надуманные. У каждого свои «недостатки», которые наделе — прелестные странности. Просто должен появиться человек, который докажет это делом, а не словом!»

Возможно, Порш прав. Возможно… *** Домашний и школьный Ким — два разных человека. Вместо суровой молчаливости — весёлый трёп обо всём на свете и чуточку больше. Вместо тоскливой черноты синтетической кожи — белоснежная хлопковая пижама с единорожками или котятами. Вместо тяжёлых ботинок — пушистые тапочки-коты. Вместо ледяной стали в глазах — сливочный шоколад, манящий тающей сладостью. Порчэ ошеломлённо следит за пляшущим по кухне другом, стряпающим им обед, и в голове возникает диссонанс. Ему непривычно видеть Кима таким открытым. Уязвимым. Будто Порчэй — некто родной. Тот, кому Ким не боится показаться излишне весёлым. Или искренне грустным. Или до дрожи на кончиках пальцев слабым. Или разбитым до разрыва сердца после очередного скотского выкрутаса. Отца ли, одноклассника ли, неважно. Чэ так не может. И дома, и в школе он всегда тот же. Никогда не снимает защиту. Никому не позволяет видеть себя настоящего.

Никому…

Никогда…

— Малой, ты со мной? — юноша моргает, фокусируясь на тёмных глазах, глядящих с беспокойством. — Ты всю лапшу растерзал! — смущённо опускает взор, рассматривая рванные лохмотья. — Прости, Пи’Ким! — бубнит Чэ, заливаясь краской. Кимхан хохочет. — Я вижу, тебе странно видеть меня… таким… неряшливым? — врать Киму нет смысла, он поймает на полуслове и жёстко поставит перед фактом, поэтому Порчэ остаётся лишь кивнуть. — А ещё вижу, что ты пытаешься кем-то казаться, — Ким смотрит на него с печальным осуждением. — Тебе нравится моя обычность, тогда как я отчаянно хочу выделиться из толпы. Ты же особенный с рождения. Я чувствую это. Но упорно подделываешься под шаблон. — Разве плохо быть таким как все? — мямлит Порчэ, сбитый с толку. — Очень! — отвечает Кимхан, криво ухмыляясь. — Серая масса мешает развиваться жизни, понимаешь? Не понимает. Не хочет и не будет пытаться. Не будет… *** По воскресеньям Порчэй не выходит из дома. Отсыпается, играет в компьютерные игры, делает уроки. И не шутит шутки с матушкой природой, чем несказанно радует Порша. Сегодня всё по-старому. Пока не раздаётся стук в дверь… — Чэй, открой, пожалуйста! Должно быть, Кинн! — кричит брат с кухни. Порчэ с улыбкой качает головой. Хочет распустить волосы, но потом оставляет хвост. Чего Пи’Кинн там не видел? Каждый выходной и даже плечами не повёл! — Привет, Нонг’! — Порчэ замирает, вперев глаза в пол.

«Бежать, бежать, бежать!!!»

— Так это правда…, — строгий голос смягчается неподдельным восторгом. — Ты так очарователен, бельчонок! — длинные пальцы ласково обхватывают подбородок, приподнимая голову. — Посмотри на меня, Порчэй! — властные нотки пугают, юноша пытается вырваться из захвата. — Пожалуйста, посмотри на меня…, — снова тягучая карамель, обволакивающая, просящая довериться.

«Что я теряю? Пусть лучше посмотрит да и дружба с концом!»

«Я не хочу терять Пи’Кима. Он нужен мне! Его вера! Его стремление к совершенству!»

Перед глазами проносятся блестящие носки ботинок, обтягивающие джинсы, растянутая майка. Пепельно-голубые пряди, спадающие на лоб, нежные губы, тронутые спокойной усмешкой, и глаза. Поражённые. Счастливые. — Хочу утонуть в предрассветной неге, — шепчет Ким, легко касаясь пылающей щеки. — И этого ты стесняешься? — негодующе, но бережно гладит кончиками пальцев мягкие кисточки. — Всё! Теперь от меня не спрячешься! Я докажу тебе и всему миру, что ты — совершенство. Не зря же бельчонок хрустальный орешек захапал! — Порчэ несколько секунд непонимающе хлопает невозможно большими ресницами, а потом нервно хихикает, бормоча: — Сияет, блистает. В лапки желает. Щёлкну раз — расколю! Щёлкну два — поглощу! Готов? — Кимхан смеётся, обнимая замявшегося юношу. Щупает кончиками губ волоски кисточек. Лёгким поцелуем ласкает щеку. Горячим дыханием щекочет шею. И молвит: — Всегда готов, бельчонок! *** А на кухне диалог: — Шалость удалась? — Удалась на славу! Влезай давай! Горшок не опрокинь, а то в морду получишь! — Злюка! За что я только тебя люблю?! — За то, что я адски горяч! Ну, и охуенно готовлю! — Порчэю бы твою самооценку! Странно, что он до сих пор не прочухал, что Ким — мой брат... — Прочухает, когда придёт время! А пока пусть твой брат занимается поднятием уверенности непоседы. — Работа идёт полным ходом, Порш...