Глаза в глаза

— И не надоело тебе постоянно приходить? — с небрежной усталостью в голосе бросает девушка, а Рома только и может, что как-то надломленно улыбнуться в ответ. Закатное солнце уже скрылось за горизонтом, оставляя после себя сумерки, мягкой дымкой накрывшие сонный город. В этой еще вечерней прохладе все кажется волшебным, ненастоящим, повторяющимся изо дня в день, будто в круговороте. Она снова совсем близко, но даже не поворачивает голову — избегает прямых взглядов, смотрит всегда куда-то вперед и иногда роняет усталые слезы. Ее уже потерявшие цвет бледно-зеленые волосы сегодня собраны в высокий растрепанный хвост. И Рома не хочет разглядывать ее профиль так пристально, пытается себя остановить, но снова абсолютно открыто заглядывается на открытую шею и виднеющиеся из-под воротника легкой рубашки грубые порезы. Они толком не знакомы. Да что уж там — они до сих пор не знают имён друг друга, но всё это кажется таким абсолютно неважным, потому что каждый вечер теперь будто наполнен каким-то смыслом. — А тебе? — вопросом на вопрос отвечает Рома и привычно садится рядом, вытягивает дрожащие ноги и тоже устремляет взгляд куда-то вдаль. — Я начала приходить сюда раньше, — подмечает она, и Рома только молча кивает, не зная, что ответить. Потому что он и сам не знает, как объяснить то, что месяц назад он решил, что спрыгнуть с крыши — это гораздо легче, чем накинуть на шею петлю в собственной квартире. Потому что прощаться с жизнью на свежем воздухе приятнее, чем в душных стенах тесной панельки. Потому что если бы не эта странная незнакомка, любящая приходить на крышу по вечерам, то его, вероятно, тут уже не было. — Есть сигарета? — привычно спрашивает она, и Рома достает абсолютно новую пачку из кармана. Это тоже для них привычно. Весь этот странный месяц она, пожалуй, единственный человек, с которым он пытается разговаривать. Да что уж там — он ждет встреч с ней, словно это самое необходимое в его жалкой, потерявшей всякий смысл жизни, хотя он уверен, что для нее он лишь странный парень, который делится с ней сигаретами и который так бездарно пытался покончить с собственной жизнью. Он снова заглядывается на ее тонкие пальцы, скользит тусклым, но внимательным взглядом по разбитым костяшкам и не может отвести взгляд. Ее бледная кожа в полумраке кажется абсолютно прозрачной, а тонкие порезы, тянущиеся по запястьям и ключицам — такими яркими, пугающими, но ничуть не отталкивающими. — Как провела день? Банальный, простой вопрос, на который они оба всегда отвечают неохотно. — Сегодня на работе было… сносно, — кивает она для пущей убедительности, но Рома не верит, потому что порезы на запястьях — свежие, еще не зажившие, и это значит только то, что она снова врет, а он снова делает вид, что верит. — А твой? Такая простая игра, в которую они играют с самой первой встречи, хотя оба понимают, как же сильно сломлены внутри. Такая бесполезная ложь, которая все равно не помогает скрыть ту боль, которая рвется наружу так отчаянно, ломая грудную клетку и царапая сердце ржавым ножечком. — Я не уволился. Наверное, это даже можно назвать успехом, — болезненно усмехается Рома и прикрывает глаза, опираясь на ладони позади себя. С каждой минутой теплый июньский ветер становится все более прохладным. Легкая футболка продувается насквозь, но от этого даже приятно. После дневной жары такие вечера кажутся подарком судьбы. Она ничего не отвечает — вероятно, потому что тоже не видит в этом смысла или потому, что понимает его слишком хорошо. Это, в общем-то, тоже неважно. Рома устало поджимает губы. Жизнь, с которой он мечтал попрощаться месяц назад, продолжается. И это, на самом деле, так странно — существовать после того, как ты не смог сделать последний шаг… Все кажется таким пустым, ненастоящим, будто искусственным. Даже собственное тело ощущается словно чужим. Но во всей этой сюрреальности все еще есть что-то хорошее — эта странная девушка, сидящая рядом и не позволившая ему разбиться однажды об асфальт. Они тот день не обсуждали. В тот вечер он просто проплакал несколько часов, пока она крепко прижимала его к себе в успокаивающих объятиях. В тот вечер он винил ее в том, что она не позволила ему наложить на себя руки. В тот вечер всё было как в тумане, а на утро они просто разошлись, словно ничего не было. Жалел ли Рома, что она ему помешала? Возможно и жалел, но… черт, пока она сидит рядом — он забывает об этом. Они не обсуждали ее порезы и тягу к курению. Они в принципе мало что обсуждали, предпочитая молчать в компании друг друга, редко обмениваясь пустыми лживыми фразами, но эти встречи — как глоток родниковой воды. Эти встречи, наполненные иногда слезами, грустью, отчаянием, повисшей в воздухе невысказанной болью — такие настоящие, такие… необъяснимые, и Рома не знает, почему же его так тянет к этой сломленной девушке, но продолжает смотреть на нее так, будто видит каждый раз словно в последний. — Тебе идет хвост, — бросает он тихо, когда ветер в очередной раз касается ее длинных чуть волнистых волос. Она лишь усмехается небрежно, вновь подносит сигарету к губам и нервно затягивается, прикрывая глаза. Он почти никогда не делает ей комплименты, а она, в общем-то, и не ждет их. Какое ей дело до комплиментов от незнакомца? Но Рома любит тешить себя мыслями, что ей не все равно. Что-то в этой девушке есть родное. Что-то, что отзывается в груди скрипящем чувством тоски и ощущением, словно шагни он в тот день с крыши — то потерял бы нечто важное, трепетное… настоящее. — Спасибо, — все же отвечает она спустя пару секунд, чуть наклоняет голову в сторону, позволяя волосам коснуться ее скрытого за рубашкой плеча, и Рома вновь беззастенчиво задерживает взгляд. Это превращается в странное безумие.

***

— Ты знал, что чем больше звезда, тем меньше срок ее существования? — говорит она в одну из встреч, не отводя взгляд от полотна звезд на небе, а Рома не может отвести взгляд от ее профиля. Он что-то мычит в ответ, честно пытается поддерживать разговор, но просто не может, пока рядом она. Какое, к черту, ему вообще дело до звёзд, которые она так любит разглядывать, когда рядом и без того находится яркое солнце? На работе с каждым днем становится все более невыносимо. Каждое утро Рома борется с желанием сделать с собой хоть что-нибудь, чтобы закончить эти страдания, чтобы не влачить жалкое существование, но каждый раз ограничивается лишь привычными порезами, потому что после смерти не будет её. Он с трудом может сказать, в какой момент всё стало вот так. В какой момент она привнесла в его жизнь хоть какой-то смысл. Может, прямо в ту ночь, когда спасла его от смерти, а может, в одну из их бесконечных встреч, но эти чувства греют. Они позволяют двигаться дальше, стискивать зубы и терпеть. И все это ради вот этих часов на крыше после заката. Все ради того, чтобы еще немного понаблюдать за прекрасной девушкой с бесконечной тоской в голосе и дерганностью в движениях. Рома мечтает увидеть ее взгляд. Мечтает посмотреть ей в глаза, прочувствовать всю ее боль, прочитать в тёмных зрачках все то, что она так старательно скрывает за грустной улыбкой, но знает, что так нельзя. Знает, что они уж точно не истинные и поэтому не хочет разочаровываться. Не хочет лишать себя надежды на то, что она, возможно, та самая, которую он так долго ждал. Она и сама избегает взглядов глаза в глаза. Рома никогда не спрашивал, почему. Но уверен, что однажды решится спросить, почему же она так старательно прячется за густыми ресницами и почему она тоже мечтает о смерти. Они так похожи и так отличаются друг от друга, что порой становится страшно. — Никогда не думал о том, что будешь делать, если солнце все же поглотит нашу планету? — снова задает она вопрос, и Рома нехотя переводит взгляд на черное полотно неба, вглядывается в яркие звёзды и честно пытается представить, что же он почувствует в те последние минуты, перед тем как сгореть в солнечном огне. — Смотря что ты имеешь ввиду, — бросает он, на что получает легкий смешок. — Если ты узнаешь, что завтра от земли останется лишь кучка пепла — что ты сделаешь? Глупый вопрос. Рома не хочет говорить о том, что будет даже рад, что ему не придется прикладывать усилия для собственной смерти, но это единственный ответ, который крутится у него на языке. А еще признания — такие глупые и наивные признания этой уставшей девушке в глупой влебленности. — Я бы признался всем вокруг, что чувствую на самом деле, — расплывчато отвечает Рома, потому что в этом даже есть смысл. Он бы послал всех к чертям на работе, оборвал бы отношения с родителями, показав им свое измученное порезами тело, он бы… признался в неправильных и таких странных чувствах ей, сидящей совсем рядом. Признался бы, наплевав на то, что где-то, наверное, существует его родственная душа, которую он так и не нашел за двадцать три года бесполезных скитаний по земле. Где-то, возможно, его ждет та самая… — А я бы ничего не сделала… Просто так же пришла бы на крышу, курила и ждала бы конца, — с тоской отвечает она, и сигарета вновь дрожит в ее пальцах. Рома сглатывает вязкую слюну. — Жаль, что этого все равно не произойдет, — устало отзывается он и чувствует, как щемит сердце от вида слёз на ее бледных щеках.

***

— Я уволилась, — бросает она в одну из встреч, и сердце Ромы пропускает болезненный удар, отдающей легким электричеством в кончики пальцев. Он не хочет думать о том, что она, видимо, что-то решила для себя там, где-то в недрах ее уставшей души, но эти мысли слишком липкие — они текут в голове, не дают отмахнуться от этого ни через секунду, ни через несколько. Она спасла его два месяца назад, а он даже не знает ее имени. Он даже не уверен, что окажется рядом в ту минуту, когда она все же решится закончить эту жизнь, чтобы так же уберечь ее. И хотя мысли о собственной смерти все еще вьются в голове навязчивыми идеями, он не может даже представить себе то, что этой девушки вдруг не станет. — Как я могу помочь тебе? — шепотом произносит он, чувствуя странное отчаяние, ползущее по венам, а она в ответ на это лишь усмехается, растягивая бледные губы в дрожащей улыбке. — Как ты можешь помочь мне, если тебе самому нужна помощь? И эти слова такие правдивые, режущие насквозь, что одинокие слезы бесшумно скатываются по щекам, и Рома кривит губы в дрожащей улыбке, потому что ни на что более не способен. Потому что вряд ли он значит для нее хоть что-то, потому что их знакомство вообще не должно было состояться… — Это будет так эгоистично… Если ты сделаешь это… — отрывисто выдавливает Рома спустя долгие минуты молчания. — Спасла чужую жизнь, но не хочешь спасать свою… Она не отвечает. Рома вглядывается в её прозрачные, блестящие в свете звёзд и луны слёзы, и сам не может прекратить плакать, потому что чувствует, как внутри все ломается, скулит, болит так отчаянно… Он не должен был жить, не должен был влюбляться в нее, не имел даже права чувствовать всё это. Но он чувствует. Он всё ещё мечтает о смерти, но где-то в недрах своей измученной души он мечтает о том, чтобы увидеть ее взгляд. И он даже не хочет думать о том, что случится, если ее не станет. Но в эту ночь, расставаясь с ней, он чувствует такую истерику, будто прощается с ней навсегда.

***

Она не приходит неделю. Прохладные сумерки сменяются ночной свежестью, а следом дневной жарой. Время не останавливается. Оно движется вперед, отсчитывает минуты, часы, а Рома, кажется, потерялся в том последнем дне, когда отпустил ее. И сердце уже не трепещет так отчаянно, не ломает грудную клетку. Оно словно вязнет в той боли, которая окутывает изнутри, и Рома не знает, что ему делать. Потому что он даже не уверен, что она всё ещё жива. Потому что он не появляется на работе уже третьи сутки, и он даже не уверен, что его все еще не уволили. Перед глазами только она. Та, которой он не смог помочь. Та, которую он так хотел спасти. Он сидит на крыше сутками напролет. Сам не понимает, почему продолжает ждать. Это так невероятно глупо. Это так похоже на жест отчаявшегося человека. Но он всё ждет. Всматривается в небо и ждет… И она приходит. Отворяет скрипучую дверь, ведущую из подъезда, бесшумно ступает по разгоряченному кирпичу крыши и привычно садится рядом. Рома думает, что сошел с ума. Он не дышит, пока всматривается в ее перебинтованные руки. Он глотает солёные слёзы, осознавая, что у нее не получилось. Она пыталась. Но не получилось. Она снова здесь. И он должен быть рад, но почему же так больно?.. — И не надоело тебе постоянно приходить? — спрашивает она, кажется, повторяясь, но Рома уже ни в чем не уверен. Он скользит взглядом выше, замечает, что она стала еще бледнее, чем раньше, и едва заметные родинки на открытых плечах теперь выделяются куда ярче на фарфоровой коже. Ее тусклые, бледно-зеленые волосы устало струятся по спине, и их по-прежнему хочется коснуться, но он не имеет на это ни малейшего права. А еще он не имеет права заглядывать ей в глаза, но сейчас, кажется, все правила остались где-то за пределами сознания, ведь она не отворачивается, когда он поднимает взгляд выше. Глаза в глаза. Она не отворачивается, когда он сталкивается с ее зелеными радужками, в глубине которых плещется ничем неприкрытая боль. Ему кажется, что он задыхается. Волна чувств накрывает так неожиданно, что голова идет кругом, но он не смеет пошевелиться, продолжая смотреть, смотреть, смотреть… — Я так и знала… — шепчет она надрывно, продолжая ронять слёзы, а Рома думает, что он, видимо, умер в тот день. Её чувства такие яркие, такие захлестывающие, что хочется закричать. Внутри всё сводит тисками — Рома чувствует ее эмоции кончиками пальцев. Всё тело — будто заряженный, натянутый нерв, готовый вот-вот порваться… — Больно… — одними губами шепчет Рома, и она в ответ нервно кивает, окончательно давая понять, что чувствует тоже. Разделяет его боль, его чувства, его ослепительное счастье, режущее сердце изнутри, и от этого становится так хорошо… — В тот день… когда ты хотел покончить с собой… я словно испытала на себе все твои чувства… Я думала, что сошла с ума… — дрожащим голосом произносит она, и Рома смеется болезненно, наклоняется к ней ближе, осторожно соприкосаясь лбами. — Я не смогла довести дело до конца из-за тебя… Я чувствовала… Чувствовала, что что-то не так… — Я бы не пережил, если бы потерял тебя… Эта неделя была сущим кошмаром… — договаривает за нее Рома и всё же прикрывает глаза, окунается в самую гущу смешанных внутри чувств, растворяется в этом… — Не думала, что скажу это кому-нибудь однажды… Но у тебя потрясающая душа… — произносит она, и Рома как никогда согласен с ней, потому что ничего более нежного, трепетного и чувственного он не испытывал в этой жизни. Потому что теперь перед глазами будут только ее потускневшие зеленые радужки и плескающаяся на дне зрачков, копившаяся годами боль. — Я ведь даже не знаю твоего имени… — шепчет он расслабленно, а в ответ слышит тихий, кажется, впервые за эти два месяца искренний смех. — Марина… — произносит она спустя несколько секунд, и ее теплые губы на собственных губах ощущаются как никогда правильно. И ее имя, звучащее словно песня, тоже пробирает до глубины души. И Рома целует отчаянно, цепляется за нее как за свое спасение и в эту секунду дает себе странное, лживое обещание, что теперь для них все изменится. Боль не пройдет в одночасье. Шрамы не заживут бесследно. Но он впервые по-настоящему хочет верить, что они смогут прожить долгую жизнь. Он впервые, ощущая привкус ее слёз в этом неловком, таком трепетном поцелуе, допускает мысль о том, что он хочет продолжать жить. Хочет встречать с ней рассветы. Хочет видеть ее взгляд снова и снова. Глаза в глаза. Душа в душу…