Ужасный год закончится через два часа

      В Йокогаме редко шел снег. Температура в конце декабря почти никогда не опускалась ниже десяти градусов. Обычно на Новый год в городе было влажно и дождливо, но теперь вдруг произошло исключение. За несколько часов до того, как один календарь сменится другим, с неба начали падать белые пушистые хлопья. Впрочем, достигая земли, они тут же таяли, превращаясь в лужи. На улице было серо и мокро. Но Дазай все равно решил прогуляться.       На самом деле, он ненавидел праздники. В такие дни он чувствовал себя еще более лишним, чем обычно. Правда, Дазая это не особо волновало, он давно смирился. И все же празднований чего-либо, особенно пресловутого Нового года, он старался избегать. По этой причине Дазай не явился в детективное агентство, где совместными усилиями была организована вечеринка. Разумеется, его туда пригласили, но Дазай принял благородное решение избавить коллег от своего отсутствия праздничного настроения. На вечеринке его интересовал только алкоголь, но он явно не стоил того, чтобы много часов подряд терпеть радость и чужие улыбки.       Дазай остался дома, предпочитая проигнорировать наступление следующего года. Однако в какой-то момент ему стало слишком скучно, и он отправился на прогулку. Точнее, он отправился в магазин за выпивкой, но почему-то прошел мимо, подумав, что заглянет туда на обратном пути.       Сперва небо было темно-синим, после стало черным, от чего праздничная иллюминация начала казаться еще более яркой и красочной. Очень скоро из-за мерцания гирлянд разболелась голова, и Дазай поспешил убраться из центра Йокогамы в какое-нибудь более темное и менее многолюдное место. Смотреть на радостных людей, решивших отмечать праздник в городе, совершенно не хотелось. С другой стороны, Дазай испытывал от этого некое удовольствие, граничащее с мазохизмом. Наверное, он бы даже остался, если бы не раздражающая иллюминация.       Ноги сами привели его в район порта, из которого Дазаю тоже очень скоро захотелось уйти. Он вообще быстро пожалел о том, что вышел из дома, однако, возвращаться назад пока желания не было. Дазаю нравилось бесцельно гулять по улицам, чувствуя, как снежинки падают на лицо и тут же умирают, превращаясь в талую воду.       Наблюдая за людьми, Дазай понял, что они все рады снегу. Они воспринимали его, как что-то очень красивое и даже волшебное, но Дазай замечал в падающих хлопьях лишь очарование смерти. Их жизнь была столь коротка. А еще они были холодными и, вполне возможно, попадая под воротник плаща, были способны привести к пневмонии и последующей смерти, наступившей в результате игнорирования существования больниц и лекарств. Дазай, по крайней мере, на это надеялся. Хотя смерть от пневмонии казалась ему далеко не лучшим вариантом, но для него всегда конечный результат имел более весомое значение, чем сам процесс.       Дазай дошел до метро, пока размышлял о том, как было бы хорошо умереть и какие же все эти люди, для которых празднование наступления Нового года — это что-то важное, глупые. Если бы они только понимали, что существование лишено всякого смысла, то вряд ли бы столь сильно радовались какой-то условности, искусственно окруженной огромным количеством ритуалов и традиций. Для своих коллег Дазай был готов сделать исключение, ведь назвать их глупыми язык не поворачивался. Однако он понимал, что самые умные из них вряд ли испытывают особый прилив счастья от того, что скоро наступит Новый год. Ну а Рампо и вовсе пошел на вечеринку исключительно ради сладостей.       Размышляя о связи интеллекта и восприятия праздников, Дазай невольно задался вопросом о том, чем сейчас занят Достоевский. Вряд ли он отмечает, он ведь умный. Этого Дазай никогда не отрицал, всегда считая Федора достойным соперником.       Но чем же тогда занят Достоевский сейчас? Скорее всего тем же, чем обычно бывает занят в любой другой вечер. И все же совокупность скуки и некоторого любопытства вынудила Дазая спуститься в метро и нехотя заплатить за проезд. Идея отправиться к Достоевскому прямо сейчас была совершенно абсурдной и, если задуматься, такой же бессмысленной, как и отмечание Нового года, но Дазаю всегда нравились подобные авантюры. Это хотя бы избавит его от скуки и даст возможность повеселиться.       Дазай давно выяснил, где живет Федор. Даже бывал у него однажды. Жилищные условия Достоевского предсказуемо оставляли желать лучшего. Он обитал в крошечной квартире, находящейся в промышленном районе на окраине города. Место было холодное и мрачное, но Федору подходило почти идеально.       Проехав пару станций, Дазай пересел на другую ветку. В поезде, идущем в противоположном от центра направлении, людей почти не оказалось. Те, кто решил отмечать приход Нового года с семьей, уже наверняка сидели за праздничным столом. Остальные же ехали в другую сторону.       Мелочь, а приятно. Наслаждаясь мерным постукиванием колес и отсутствием людей, Дазай позволил себе вольность и лег на скамейку. Кататься на метро подобным образом ему настолько понравилось, что, когда поезд подъезжал к нужной станции, вставать не хотелось. Лишь понимание того, что на конечной его все равно выгонят из вагона, заставило Дазая выйти.       Идея навестить Достоевского по-прежнему казалась заманчивой. Всяко лучше, чем напиться дома в гордом одиночестве. Впрочем, одно другому не мешало. До Нового года оставалось еще два с чем-то часа. Дазай успел бы вернуться и осуществить первоначальный план.       Когда он вышел из метро, снег усилился. Теперь он казался откровенно мерзким, и даже перспектива заработать пневмонию Дазая больше не прельщала. Он повыше натянул ворот плаща, явно не подходящего для такой погоды, и ускорил шаг.       Идти до точки назначения было еще много. Дазай злился на Достоевского за то, что тот поселился в столь неприглядном месте, хотя, если бы не снег, ему бы тут понравилось. На улицах совсем не было прохожих, и только в некоторых окнах домов горел приглушенный свет. Никаких гирлянд, украшений и счастливых лиц — идеально.       Пальцы замерзли настолько, что набрать нужные цифры на домофоне удалось только со второй попытки. Ожидая ответа, Дазай уже продумывал план мести, на случай если Достоевский не откроет, но дверь, к счастью, распахнулась.       Дом был старый, без лифта, пришлось ползти на четвертый этаж по лестнице. От этого Дазай согрелся, но промокшая одежда и волосы все еще оставались проблемой. Наверное, Дазаю стоило пожалеть о своем странном и нелогичном решении приехать сюда, но он ожидал, что Федор как-нибудь компенсирует его жертвы.       Достоевский встретил его на пороге. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на Дазая равнодушно, без капли удивления, словно давно его ждал. На нем был старый выцветший свитер, черные волосы растрепались, и их явно было бы неплохо причесать, но такой домашний вид Достоевского Дазая позабавил. Он даже улыбнулся.       — Ты не рад, что я пришел? — вместо приветствия предъявил претензию он.       — С чего бы мне радоваться? — все также равнодушно поинтересовался Достоевский.       Дазай радости от него и не требовал, он вообще не был уверен, что Федор на нее способен.       — Но ты не удивлен, — констатировал Дазай.       Достоевский покачал головой.       — Только ты мог прийти в такое время.       — А как же твои крысы? — усмехнулся Дазай. — Бросили тебя в столь замечательный день?       — А твои? Вы в своем агентстве не празднуете? Или тебя не пригласили? — издеваясь, ответил Достоевский.       Дазай наигранно обиделся, поджав губы.       — Пригласили, но я не пошел. В том, чтобы отмечать Новый год, нет смысла.       — Может быть, — вроде как согласился Достоевский.       Между ними повисло молчание. Дазай ощутил укол разочарования. Он ожидал, что Федор, как минимум, попытается его убить, но он был на удивление спокоен. В его настроении читалась лишь какая-то легкая меланхолия, намеки на злость отсутствовали. Скучно.       Тепло, появившееся благодаря подъему по лестнице, очень быстро покинуло Дазая. Из-за холодной сырости подъезда кожа покрылась мурашками, а кончики пальцев вновь начали неметь.       — Так и будем тут стоять? — поинтересовался он.       Дазай был готов, что Достоевский демонстративно захлопнет дверь перед его носом. Он имел на это полное право. В таком случае Дазаю пришлось бы взломать замок или еще что-нибудь придумать, но необходимости не возникло. Федор отошел в сторону, любезно пуская его в свою квартиру. Тоже скучно.       Внутри горел свет, было тепло и пахло чем-то хвойным.       — Классный освежитель воздуха, — усмехнулся Дазай.       — Что? — не понял Федор, заперев дверь на замок изнутри.       Дазай не стал пояснять. Он быстро снял с себя мокрый плащ, разулся и бесцеремонно прошел внутрь квартиры. В зале свет не горел, зато там было то, к чему Дазай готов совершенно не был — новогодняя елка. Мягкий свет разноцветных лампочек гирлянды окутывал комнату. Дазай даже не почувствовал раздражения, ведь гирлянда не моргала, угрожая вызвать эпилептический припадок, а просто горела.       Он подошел ближе к елке, будто желая убедиться, что она ему не мерещится, коснулся одной из ее лапок и, уколов пальцы, тут же отдернул руку. Елка была настоящая. От нее пахло хвоей, и она создавала некоторый уют, Дазай был вынужден это признать. Он подметил то, что украшена елка была как-то нестандартно, не так, как все елки, которые он до этого видел в Японии. Игрушки были самые обычные — дешевые пластиковые шары, наверняка купленные в ближайшем супермаркете, но поверх них был накинут серебристый дождик, ровными блестящими дорожками спускающийся от макушки елки до самого низа. Дазай не припоминал, чтобы кто-то еще украшал праздничное дерево подобным образом.       Когда Достоевский, погасив свет в прихожей, вошел в комнату, Дазай пнул нижние ветки елки ногой, словно она его чем-то обидела, и спросил:       — Что это за ерунда?       — Елка.       — Я вижу, — закатил глаза Дазай. — Зачем она тебе?       — Какая разница?       Вот тут Федор ошибся. Дазаю действительно было интересно, почему в его квартире стоит елка. Достоевский совсем не походил на человека, которому, в теории, могут нравиться праздничные украшения и, тем не менее, елку он зачем-то поставил.       Дазай обернулся, чтобы найти ответ, если не в словах Федора, то в его взгляде и выражении лица. Правда, Достоевский сохранял отстраненное равнодушие, всем своим видом показывая, что не заинтересован в общении. Зато Дазай подметил еще одну интересную деталь. На столе, что находился в этой же комнате, стояла еще не начатая бутылка водки и одинокая рюмка.       Подойдя ближе, Дазай взял бутылку и повертел ее в руках.       — Как раз хотел выпить, — улыбнулся он.       — С чего ты взял, что я собираюсь пить с тобой?       — Неужели ты планировал прикончить литр водки в одиночестве? — усмехнулся Дазай. — Я, конечно, наслышан о том, что в России любят алкоголь, но ты себя переоцениваешь. И где закуски?       — Есть конфеты с коньяком, — пожал плечами Достоевский.       Едва ли конфеты с коньяком можно было считать нормальной закуской, но Дазай сказал:       — Неси сюда. И вторую рюмку захвати.       Дазай по-хозяйски приземлился на стул и открыл бутылку. Тут он вспомнил, что пить вместе с Достоевским ему никогда прежде не доводилось, но ничего против Дазай не имел. Наоборот, интересный опыт будет. К тому же, вдруг Федор, напившись, выболтает какой-нибудь из своих секретов. Но это только если он, конечно, согласится пить с Дазаем.       Достоевский согласился. Наверное. Он принес коробку обещанных конфет и еще одну рюмку. Это можно было считать за согласие. Правда, Дазай, к своему огромнейшему разочарованию, плохо понимал, почему Федор до сих пор не выгнал его. Никакому логическому объяснению это не поддавалось.       — Не находишь странным встречать Новый год с человеком, которого ты ненавидишь?       — Ты сам пришел, — ответил Достоевский, занимая соседний стул.       — Ну так заставь меня убраться! — с вызовом воскликнул Дазай. — Я пришел к тебе, потому что мне было скучно, но ты меня совсем не развлекаешь!       Федор тяжело вздохнул, поправляя челку и сказал:       — Я не буду тебя развлекать, так что можешь проваливать.       — Не-а, — покачал головой Дазай, загадочно улыбнувшись. — Тебе нужно меня выгнать, чтобы я ушел.       — Настроения нет, — отрезал Достоевский, выхватив бутылку из рук Дазая, и разлив водку по рюмкам.       Непонимание Дазая стало еще более сильным, но он ни капли не сожалел, что пришел без приглашения. Сложившаяся ситуация не была похожа ни на что, что происходило между ним и Федором до этого. Почему-то прямо сейчас Дазай не ощущал ни ненависти, ни опасности, исходящей от Достоевского. Возможно, у последнего действительно не было настроения продолжать играть в игру, о правилах которой они никогда не договаривались, но которые всегда были им понятны. И вообще Достоевский теперь казался каким-то другим, более спокойным и настоящим что ли.       Федор взял свою рюмку и залпом выпил водку, почти не поморщившись.       — Надеюсь, тебе скоро станет скучно, и ты уйдешь по собственному желанию, — сказал он.       Дазай тоже разделался с содержимым своей рюмки, подумав о том, что водка — самый отвратительный алкогольный напиток на свете. Он посмотрел на часы, висящие на стене. Из-за полумрака, стоящего в комнате, видно их было плохо, но Дазаю удалось разглядеть, что сейчас ровно десять вечера.       — Ужасный год закончится через два часа, — сказал Дазай. — Вот тогда и уйду.       Достоевский обреченно закатил глаза и вновь наполнил их рюмки, после чего открыл коробку конфет. Конфеты оказались не особо вкусными, но всяко лучше водки. Впрочем, Дазай не жаловался. Ему просто хотелось напиться, и ради этого он был готов потерпеть мерзкий вкус спирта и дешевого подобия шоколада. Однако, от нормальной еды он бы не отказался.       — У тебя точно нет чего-нибудь съедобного? — с надеждой спросил он.       — Я не ждал гостей, и я не люблю готовить, — ответил Федор.       — И есть, кажется, тоже, — усмехнулся Дазай, разглядывая излишне тонкие запястья, выглядывающие из-под рукавов свитера.       Достоевский никак это не прокомментировал. Он вряд ли был настроен на разговоры, однако, пить молча Дазаю не хотелось, поэтому он засыпал Достоевского вопросами, на которые тот почему-то покорно отвечал.       — Почему ты поставил елку?       — Захотелось.       — Почему она так странно украшена? Что это за длинная мишура? На сопли похоже.       — В России все так елку украшают.       — Ты любишь Новый год?       — Нет. А ты?       Дазай даже растерялся, когда поток односторонних вопросов прервался вопросом встречным. Наверное, причиной тому послужила водка, уровень которой стремительно опускался до середины бутылки. Взгляд Достоевского стал менее серьезным, глаза начали пьяно блестеть, а губ коснулась едва заметная улыбка. Дазай никогда не видел Федора таким. Сейчас он был будто бы уязвимым, но Дазай не испытывал никакого желания навредить ему.       — Терпеть не могу Новый год, — ответил Дазай. — Меня вообще праздники бесят, все кажется таким фальшивым и бессмысленным.       — Большинству нравится такое, — сказал Федор, уже в который раз поднося рюмку к губам. — Но для таких как мы, в мире нормальных людей места нет.       Дазаю почему-то стало приятно от осознания того, что Достоевский отнес их обоих к чему-то общему, пусть это и была категория людей, которым нигде не рады. Это прельщало. Он улыбнулся и инстинктивно пододвинулся к Федору. Дазай хотел было взять водку, но Достоевский тоже потянулся к бутылке. Их пальцы соприкоснулись, а взгляды пересеклись.       Дазай, уже будучи достаточно пьяным, начал задавать более смелые вопросы. Точнее, он никогда особо не боялся разозлить Достоевского, но теперь рядом с ним он ощущал себя откровенно спокойно.       — Раз ты не любишь Новый год, то зачем елку поставил?       — Ты уже спрашивал, — покачал головой Федор. — а я сказал, что захотелось.       — Брось, — усмехнулся Дазай, — это не причина. Не для такого, как ты.       Федор сделал несколько глотков прямо из бутылки, после чего разлил напиток по рюмкам. Какое-то время он молчал словно даже будучи пьяным, сильно сомневался в том, стоит ли говорить. Несколько позже Достоевский вытер губы тыльной стороной руки, и все же сказал:       — Это первый раз в жизни. Еще с детства хотелось елку на Новый год, теперь вот поставил. Но больше такой ерундой заниматься не буду.       Отчасти это прозвучало грустно, отчасти немного жалко. Достоевский опустил голову, от чего отросшая челка упала на лицо. Дазай, не особо понимая, чем именно он руководствуется, потянулся к нему дрожащей рукой и заправил прядь за ухо. Федор, что еще более удивительно, никак на это не отреагировал.       — Выглядит миленько, — улыбнулся Дазай. — Если бы у тебя не было елки, у меня бы от визита к тебе не появилось новогоднее настроение.       На счет новогоднего настроения Дазай соврал, оно у него не появилось. Он не знал, что это такое, лишь от других людей периодически слышал, что существует некое мифическое праздничное настроение, которому полагается возникать в конце декабря. Однако, спустя несколько рюмок водки, елка ему начала нравиться. Было что-то особенное в том, чтобы сидеть в приятном полумраке, создаваемом разноцветными огоньками гирлянды.       — Может, тебе еще подарок подарить? — скептически изогнул бровь Достоевский. — Чего бы тебе хотелось?       Подарки Дазай всегда любил, но Федор, к сожалению, вряд ли мог преподнести ему то, в чем он действительно нуждался.       — Мне хочется совершить парный суицид с прекрасной дамой, но в качестве подарка хватило бы и поцелуя, — улыбнулся Дазай. — А ты что хочешь?       — Мне хочется избавиться от всех одаренных, но в качестве подарка хватило бы и твоей смерти.       Дазай усмехнулся, ничего этой усмешкой не выражая, и к теме подарков они больше не возвращались. Однако с каждой выпитой рюмкой разговаривать становилось все спокойнее и интереснее. Дазай и Достоевский успели обсудить русские новогодние традиции, сравнить их с японскими, поговорить еще о какой-то ерунде и высказать свое мнение о снеге. К слову, он им обоим не нравился, но Федор по неназванной причине не любил его больше, чем Дазай.       Водка в какой-то момент закончилась, как и время. Два часа пролетели незаметно. Дазай не припоминал, когда еще ему было настолько хорошо просто выпивать и разговаривать с другим человеком. Наверное, в последний раз такое случалось только тогда, когда Ода был еще жив. Он единственный его понимал. Хотя, Достоевский тоже прекрасно его понимал, пусть они и были врагами. Впрочем, прямо сейчас от их вражды почти ничего не осталось. Они оба знали, что она вернется, как только они протрезвеют, но пока это не имело никакого значения.       Когда до наступления Нового года оставалось минут пять, Федор вдруг резко встал из-за стола, никак не комментируя свой поступок и вышел на балкон. В комнату ворвался морозный воздух. Дазай поморщился недовольно, но последовал за Достоевским. Раз уж он пришел сюда, то встречать Новый год в одиночестве будет глупо.       На балконе он стал свидетелем странной картины. Федор поднес зажигалку к сигарете, зажатой во рту, и коснулся язычком пламени ее кончика.       — Не знал, что ты куришь, — сказал Дазай.       — Иногда бывает.       Он подошел к Федору и стал рядом, почти касаясь его плеча своим.       — Зачем на балкон выходить? Неужели тебе жалко свою дешевую квартиру? — спросил Дазай, положив руки на подоконник, не обращая внимания на то, что тот покрыт слоем снега.       — Хочу посмотреть на фейерверки. В городе должны запускать, — выпустив дым изо рта, ответил Достоевский.       — Тоже традиция?       — Нет, в России все телевизор на новый год смотрят, разве я не говорил?       Дазай кивнул, подтверждая, что говорил. Он посмотрел туда, где предположительно был центр Йокогамы. Туда, откуда должны запускать фейерверки. Казалось, что это место находится где-то очень далеко. В другой реальности. В этой же реальности были только они с Федором, темная ночь, мелкий снег, продолжающий падать с неба и слишком сильное алкогольное опьянение. Но это казалось правильным, словно так и должно быть.       Дазай потянулся к пачке сигарет и тоже закурил.       В момент, когда старый год закончился, сменяясь новым, послышался слабый звук взрывающихся фейерверков. Небо вдали окрасилось разноцветными пятнами, но едва ли это можно было счесть чем-то красивым.       — С Новым годом, — невнятно пробормотал Дазай.       — С Новым годом, — повторил Достоевский.       Больше они не разговаривали, продолжая курить молча. Однако это молчание казалось спокойным. И Дазай, будь у него такая возможность, остановил бы ход времени, чтобы это продолжалось вечно. Он не чувствовал себя плохо, не было даже привычного чувства покинутости и ненужности, которые он испытывал настолько регулярно, что они давно стали неотъемлемой его частью.       Сигарета дотлела до фильтра, и Дазай выбросил ее вниз, вдруг воспоминая о подарках.       — Ты обрадуешься, если я умру прямо сейчас? — спросил он.       — Ты не умрешь, если прыгнешь с четвертого этажа, — сказал Федор, наперед предугадывая его действия.       Дазай все равно попытался забраться на подоконник, но Достоевский крепко вцепился пальцами в его плечо и потянул назад, словно совсем не желая, чтобы Дазай это делал. Последнему даже показалось, что на миг во взгляде Федора проскользнул испуг.       — Ты сам отказался от своего новогоднего подарка, — сказал Дазай. — Но я от своего не отказываюсь.       — И чего ты хочешь? Ждешь, что я тебя поцелую что ли? — усмехнулся Достоевский.       — Можно, — согласился Дазай, на самом деле, ничего не ожидая.       Он растерялся, когда замерзшие пальцы коснулись его щеки. А после, поддавшись какому-то внутреннему порыву, сам потянулся к Федору, зарываясь руками в его мягкие волосы. Холодные губы соприкоснулись. У поцелуя был привкус сигарет, водки, мороза и отчаяния.       Это был просто пьяный поцелуй, ничего особенного. Только вот он стал самым особенным из всего, что когда-либо происходило в жизни Дазая. Целуясь с человеком, которого он, вроде как, ненавидит, Дазай впервые ощутил себя по-настоящему живым. Это было неправильно, но он будто бы всегда нуждался в этом. Сердце забилось быстрее, и даже умирать перехотелось.       Достоевский отстранился первым и потянулся рукой к лицу, но, словно передумав в последний момент, не стал вытирать губы.       — Это ничего не значит, — сказал он.       Дазай был более чем уверен, что Федор врет, но не стал убеждать его в обратном.       Следующие несколько минут прошли в молчании. Где-то очень далеко отсюда счастливые люди продолжали запускать фейерверки, радоваться и поздравлять друг друга с Новым годом. И все это было таким фальшивым, что противно. Если в мире и существовало что-то настоящее, то это поцелуй Дазая и Федора. В нем не было ни капли фальши. Они оба этого хотели, это было слишком очевидно.       — Два часа прошло, ужасный год закончился, — напомнил Достоевский.       Возможно, Дазаю хотелось бы остаться, но он помнил о своем обещании уйти и не собирался его нарушать. К тому же ему не хотелось торопить события. Пускай все случится своим чередом. Но, как бы там ни было, он радовался тому, что, если задуматься, совершенно случайно, встретил Новый год в компании единственного человека, который был способен его понять и разделить с ним бремя одиночества и отрешенности.       Еще Дазай радовался тому, что метро работает круглосуточно, и тому, что он напился не настолько сильно, чтобы не найти дорогу домой.       Дазай вернулся в комнату и пошел в прихожую, где тут же потянулся к своему плащу, успевшему высохнуть. Федор тоже оказался в прихожей. Он открыл шкаф и, достав что-то оттуда, бросил Дазаю. Тот, несмотря на состояние, не имеющее ничего общего с трезвостью, поймал знакомую белую шапку-ушанку.       — Надень, — сказал Достоевский. — На улице холодно. Потом вернешь.       Дазай не поблагодарил, но шапку на голову натянул, усмехнувшись своему нелепому отражению в зеркале. Ушанка с осенним плащом плохо сочеталась, но не то чтобы это его волновало.       — Ну вот и начался следующий ужасный год, — словно подводя итог празднования, вздохнул Дазай. — Хотя, может он будет не таким и ужасным.       — С чего бы это? — поинтересовался Достоевский, открывая входную дверь.       Дазай вышел в подъезд, посмотрел на него с вызовом и облизал губы, напоминая о поцелуе.       — Потому что ты плохо врешь, когда пьян, — улыбнувшись, ответил он.