Свихнулся, да, зато твой

      Наваждение. Это, сука, ебучее наваждение, сравнимое своей силой с выходящей из берегов рекой. Антон ни разу не тонул в реальной жизни, он не чувствовал, каково это, когда тело утягивает пучина, когда течение сносит к херам, не давая и крошечной попытки вырваться из этой обманчиво свободной, а по сути мёртвой хватки, когда паника застилает разум. Он не чувствовал воду в гло́тке, носу и лёгких, не ловил судороги, не пробовал кончиками пальцев зацепиться за плывущий мимо предмет, не различая его размера, назначения, цвета, а лишь стараясь выкорабкаться и выжить. Оказаться на твёрдой земле. Нет, на твёрдой поверхности. Абсолютно любой, но чтобы дрожащими ногами больше не нужно было дрыгать как ненормальному.       Никогда Антон не тонул в реальной воде, но уже какой год тонет в своей безумной влюблённости.       Он не может есть, не может спать, не может учиться и работать. Разум заполонён одним единственным человеком. С первого фильма, с сотого кадра, с пятого поста в социальных сетях.       Он поехал крышей. Не помнит вчера, не помнит год назад, зато идеально точно знает все реплики играемых им персонажей из любого фильма. Помнит сюжет до мельчайших подробностей. Закрытыми глазами может воспроизвести черты его лица.       Антон ненавидит Арсения, потому что никогда не встречал его в жизни, но влюбился так, что сердце сжирают черви, перемалывая все не относящиеся к актёру вещи в ненужную труху. А ещё он ненавидит себя за то, что так вляпался.       Он присутствовал на каждой премьере. Каждой фанвстрече. Долбился к нему в личку во всех возможных социальных сетях. Узнал его номер телефона. И второй. И третий. Попов их менял пачками: стоило одному случайно засветиться в интернете, как у него уже появлялась новая симка. Потом Антон узнал его настоящий номер, тот самый, звонки с которого не игнорируются.       Как узнал? Стал фотографом. Специально для него. Купил лучшую аппаратуру. Стал относительно популярным. Встретился с человеком, который знаком с Поповым. Попытался выудить у него номер, но получил отказ. Затем споил его и подглядел.       Плохо? Похуй. Ради него можно.              ****              — Арсений Сергеевич, — говорит Антон. Глазища горят, дыхание громкое, руки несмело жмут к груди камеру.       Арсений смотрит на него и морщится. Они пересекаются в третий раз. В первую их встречу он мило улыбнулся и только, но уже от этого Антон готов был обкончать свои штаны.       Во вторую встречу он посмотрел снисходительно и будто бы узнал. К тому времени все личные сообщения и комментарии под постами были полностью оббиты вниманием Антона.       Сейчас третья, и взгляд у Арсения усталый. Он отворачивается тут же, не успевает Антон подойти ближе. Его оттесняют другие фанаты.       Антон убил бы их всех, этих раздражающих мошек, встающих на пути к его счастью. Но его осаждает этот взгляд. Предостерегающий. И такой вкусный, такой охуенный, что он хочет встать перед ним на колени, и пофиг, сколько вокруг людей.       На людей, действительно, пофиг. Отбитым не видимы границы. Поэтому, расталкивая всех своим высоким ростом и длинными лапищами, Антон догоняет Арсения, вываливается к нему, чуть не сталкивается с ним нос к носу, но между ними ещё есть почти полметра расстояния.       Много до безобразия.       Антон ломает руки, сжимает пальцы в кулаки и хочет дотянуться до него, хотя бы до брендового костюма, хотя бы до края охуительного лазурного пиджака, до крохотной узорчатой пуговки или не скрывающего запястья рукава.       — Прекрати, — говорит Арсений.       Он не дёргается. Не кричит. Не уходит. Просто стоит и смотрит ровно в глаза. Антон понуро жмёт к груди голову.       — Арсений…       — Нет.              ******              Когда Антона пригласили снимать актёров на премьере фильма с участием Попова в главной роли, он чуть не сдох от счастья. Сердце закололо, он пролил вот-вот налитый чай на пол и по-дебильному поскользнулся на нём.       Синяк на ноге — мелочь. Ушибленный локоть — пустяк.       Возможность встретиться с Поповым — самая охуенная вещь в мире, на которую Антон молился день изо дня. Возможность сфотографировать Арсения, увидеть его в своей среде, понаблюдать издалека его искреннюю улыбку сводит Антона с ума настолько, что он не ест три дня перед этим мероприятием.       Держится на чае. Упражняется в фотографиях. Отказывается от любых предложений, пусть они трижды дороже или в сотни раз престижней.       Похуй. Там будет Арсений.       Сам Арсений, это великолепное создание из плоти и крови, от которого хочется сточить кулаки. Антон разбивал от ненависти к себе, от прожигающей злобы на свою слабость об стену костяшки, пачкая обои съёмной квартиры кровью. Он напивался отвратительнейшим пойлом, от которого потом пару дней валялся в бессознанке, то и дело исторгая из себя желчь, а по ощущениями собственные внутренности. Стоял на крыше, готовый сделать шаг вперёд.       Сука, в тот момент пришло уведомление от Попова. Новая фотография. И опять он такой красивый, улыбается, смотрит в камеру светлыми глазами, волосы безбожно треплет ветер, идущие ему морщинки собираются на лице от демонстрируемого удовольствия, и Антон просто не понимает, как можно умереть, когда существует этот человек.       Он ведь станет призраком и вернётся к нему в кошмарах.       Антон боится призраков до чёртиков. И много чего боится. Но больше всего — никогда не прикоснуться к Арсению. Не попробовать подушечкой пальца его кожу, не сказать ему, какой он восхитительный, какой красивый и талантливый, не отдать себя полностью в чужое владение.       Серьёзно, он готов проститься с жизнью, лишь бы попробовать Арсения хотя бы раз. Не внутри пошалудить членом, а именно утонуть от того, что он посмотрел.       Что обратил внимание.       Что послал на хуй или улыбнулся.       В счастливы вместе Антон не верит. Совершенно. Во-первых, он псих помешанный. Во-вторых, он любит того, кого любят все (если не все, Антон готов часами доказывать, почему любить его надо обязательно), из-за чего отбоя от фанатов у него нет, как и проблем с сексом. С такой-то охуенностью. Но Антон готов стать для него чем-то другим. Да, можно и чем-то! Лишь бы повзаимодействовать с ним хоть мгновение.       В назначенное время у Антона случается тремор. У него дрожат руки так сильно, что ни одного пробного снимка не случается ровного, все размазаны, с заваленым горизонтом, все отвратительные, недостойные. Но самого актёра пока нет.       Антон борется сам с собой. Идёт в бар выпить, заказывает, но не может сделать глотка. Ему тошно от мысли показаться пьяным и некомпетентным перед таким важным для него человеком.       Из душного помещения зрители и актёры перетекают в зелёный сад. Вокруг красиво, солнечно. В детстве Антон готов был часами проводить время на траве, изучая плывущие облака и по сотому разу бегая за бабочкой. В более взрослом возрасте он убегал в деревню от гнёта серого города, от роли шаловливого стесняшки. Сбегал с уроков, сбегал от родителей, сбегал с работы, но сбежать сейчас не может.       Тогда всё было неважно. А теперь жизнь имеет смысл. Рвёт на части изнутри, велит убиться от собственной глупости, от повёрнутости, но всё равно толкает в сторону этой куцей облезлой жизни.       Антон пробует сделать ещё один снимок. Голубое небо, столы с закусками, деревья, наслаждающиеся игрой ветра со своей зелёной реденькой копной. Всё дрожит, будто сейчас происходит землятресение. Картинка мажется в очередной раз.       Вокруг люди ходят туда-сюда, такие бессмысленные, что Антон их не замечает. Но на его лежающую на объективе ладонь вдруг падает что-то тяжёлое, мягкое и тёплое. Поднимая от экрана взгляд, Антон вздрагивает. Перед ним глаза. Те самые. И лёгкая насмешливая улыбка. Брови гнутся крышей, стремятся друг к другу. В другой руке — бокал шампанского. Тремор прекращается. Антон не знает, как теперь дышать и двигаться. Он застывает так идеально, что его можно спутать с восковой статуей, и его бледность с блестящим в солнечных лучах по́том только сильнее наталкивают на этот образ.       — Не волнуйся, — просто говорит Арсений. — Мне показывали твои работы. Неплохо.       От такой похвалы Антон готов пасть перед ним ниц, разбить лоб о камень и расцеловать его обутые в дорогие белые кроссовки ноги.       — Для тебя, — говорит он, находя в себе на это силы.       Он хрипит, сухие губы совершенно не послушны. Все мысли только о человеке рядом. Смотреть на него невозможно, но ещё более невозможное — оторвать ебучий взгляд от этих глаз, от этого лица. Он всё ещё держит ладонь на его ладони. В башке Антона гремят салюты похлеще, чем на всех государственных праздниках. Он глотает усиленно завыделявшуюся слюну, хочет не показаться ненормальным, отбитым.       А уши краснеют. И этот жар, покалывание, Антон чувствует не только в них, но в горле, в груди, в самом видном месте — щеках.       — Что для меня? — незаинтересованно уточняет Арсений, оглядываясь.       — Учился. И делаю это. Позволь тебя снять.       — Это твоя работа здесь, — усмехается надменно, делает короткий взмах рукой и, повернувшись, неторопливо уходит в сторону кучки актёров.       Антон готов рвать на себе волосы. Готов вылизывать каждую фотографию до посинения. Готов терпеть все неправильные чужие на них лица. Он хочет выслужиться, хочет показать, какой он молодец, каких результатов добился.       Он сходит с ума, пока снимает людей и не видит их. Но когда в кадре появляется безмятежный Арсений, расслабивший галстук и растегнувший верхние пуговицы, всё окружающее пространство в целом прекращает своё существование. Антон сосредоточен только на Попове. Выбирает ракурсы, основываясь на его позе, мимике, взгляде, костюме. Мир затихает в его ушах и становится мылом, единой неразличимой картинкой, в которой чёткий, реальный и существующий есть только один человек. И это далеко не он сам.              ***************              — Вы такой хороший фотограф, — говорит Антону какая-то женщина. Или девушка. Вроде красивая, но, конечно, не сравнимая с Поповым.       Она заигрывает, и Антон это прекрасно считывает, потому что она ему нахер не сдалась. Почти вежливо улыбается, рассеянно отвечая на комплимент. Но краем глаза замечает стоящего в компании других актёров Арсения. Стоящего и смотрящего на него. В упор. На лице читается не скука, не омерзение, а недовольство.       Не понимая себя, Антон вдруг выдаёт приставшей бабе поклон, подбирает её тонкую руку и целует в тыльную сторону ладони. Но смотрит не на неё, а в сторону.       Взгляд Арсения становится темнее.       Эти изменения начались не так давно, но Антон ловит каждое из них, поэтому может описать в личном дневнике всё взаимодействие с Поповым доминутно. В последнее время его личная популярность и профессиональность возросла, так что попадать на разного рода премьеры и церемонии награждения стало во много раз проще.       Конечно же, Антон рвался туда, где в гостях значился Попов.       Конечно же, они пересекались.       И взаимодействовали. В основном Арсений изучал его издалека придирчивым взглядом и близко не подходил. А Антон не рвался к нему. Точнее нет. Рвался пиздец как, но заключал мысленно себя в смерительную рубашку. Спустя время даже научился спокойно дышать и различать других людей, стоящих на одной земле в Поповым.       Но это всё ещё не было прогрессом в лечении от этой болезненной влюблённости. Наоборот, Антон переступал через себя раз за разом, сдавливал себе шею и бил себя по рукам только для того, чтобы Арсений заметил его.       Ни для кого не было секретом, что Антон любит его.       Для них лишь оставалось загадкой, насколько сильно и что на самом деле между ними происходит.       А происходило нихуя. Точнее, прогресс: Арсений разблокировал один из его аккаунтов, ставшим основным в качестве профиля фотографа. Нет, ничего не писал. Читал раз в неделю. Приблизительно в одно и то же время. В девять часов вечера. Иногда в час или три дня. Остальные вариации ничтожно малы.       «Я люблю тебя»       «Повёрнут пиздец как»       «Давай погуляем»       «Фильм охуенный, но не такой, как ты»       «У тебя всё получается идеально?»       «Как же я тебя ненавижу»       «Зачем ты свалился на мою голову?»       «Я не могу дышать, не думая о тебе хотя бы секунду»       «Позволь хотя бы раз прикоснуться к тебе»       «Не проси отстать, я не сумею»       «Заблокируй меня к херам, я ужасный»       «Я твой и только твой»       «Ты такой бесячий убить хочется»       «Я представил, как ты меня обнимаешь, и заплакал»       «Я не должен существовать»       «Сходим на свидание?»       «Зачем ты это читаешь?»       «Не прекращай, пожалуйста»       Это переписка, точнее монолог, за последние три дня. Антон честно убирал телефон подальше, выключал его, доставал из него симкарту, кидал его в стену, прятал в самых грязных или высоких местах. Выкинул один раз из окна. Попал в собственную машину. Карма.       За время их взаимодействия Арсений награждал Антона почти всеми гранями уставшего взгляда. Он смотрел грозно, надменно, отстранённо, незаинтересованно, скучающе, осоловело, коротко, злобно, насмехающе. Он смотрел так, что у Антона позорно щекотало в коленках и кололо в губах.       А теперь он смотрит так, будто недоволен.       Бога гневовать нельзя? Похуй. Антон притягивает девушку за талию к себе и на ухо шепчет ей всякую несуразицу. Говорит, что она красивая. Кто она? Поебать. Как её зовут? Девушка — достойное имя.       Главное, как прищурился, фыркнул и отвернулся Арсений.       Антон не может прекратить чувствовать биение сердца в ушах. На него не похуй. На него посмотрели. Посмотрели так, как никогда раньше. Почти с ревностью.       Всё мероприятие, помимо основной рабочей части, Антон клеит эту бабу, слушает её бесконечный трёп, делает пару глупых фото, от которых она визжит и кидается к нему на шею. Её напомаженные губы ведут линию под челюстью. Она лыбится, когда замечает это, оставляет более ощутимый короткий поцелуй и со смешком стирает оставленный след.       Когда Антон отходит от шока, проглатывая отвращение внутрь, наружу демонстрируя только лживое добродушие, и поворачивает голову в сторону, где должен стоять Арсений, у него к херам сбивает дыхание. Потому что Арсений стоит от него в пяти метрах, смотрит своими глазищами — превосходными, светлыми, нежными и ещё ёбаный миллион эпитетов — в самую душу, острыми покрытыми ядом когтями хватаясь за неё и разрывая на куски.       Затем он подходит ещё ближе, в их личное пространство. Девушка приветливо улыбается, но смотрит настороженно. А Антону на неё похуй. Он смотрит только на спустившегося с небес бога и опять забывает, как дышать.       Попов ТАК РЕДКО подходит к нему НАСТОЛЬКО близко. Между ними расстояние в шаг. Такой вот один несмелый шаг двухметрового жалкого создания к такому превосходному существу. Как они могут стоять рядом? И просто существовать на одной планете? Антон не понимает, но готов восхвалять этого человека вечность и столько же обзывать его, потому что уже устал любить его. Любить его настолько сильно.       Ни одна башка не выдержит.       — Малышка, погуляй пока, — говорит Арсений девушке, прогоняя её и блеклой интонацией, и уничтожающим взглядом.       — Но мы…       — Слушай, иди, — говорит Антон ей резко.       Она смотрит на него поражённо, часто-часто дышит, куксится и, сдерживая злые слёзы, быстро уходит от них, громко стуча каблуками. Показательно громко.       Но какая разница до чувств какой-то девахи, когда к нему спустился сам ангел? Нет, их создатель.       — Ты ведёшь себя отвратительно, — говорит Арсений. Смотрит опять тем взглядом. Близко. В душу. Прямо. Тычет указательным пальцем ему в грудную клетку. — Или понравилась?       — Нет. Зато ты посмотрел.       Насмешливо фыркает, искажая губы не в улыбке, а недовольном оскале.       — Играешься со мной?       — Нет, я просто…       — Слово не давали, — прерывает резко Арсений. — Ты задолбал меня везде, где только можно, и теперь с какой-то шмарой лижешься на моих глазах, да?       — Нет, я просто…       — Да. Ты сумасшедший, знаешь?       — Только для тебя.       — Нет, для всех. Ты ненормальный. Я в ментовку могу написать заявление. Ты узнал у моих знакомых обо мне всё. Где я живу, с кем встречаюсь, что ем на завтрак и какого, блять, цвета мои обои. Ты издеваешься надо мной? Я тебя спрашиваю.       Антон вздрагивает.       — Люблю тебя, — тихо пищит в ответ. — Ты такая сука, Арс, хоть раз бы ответил! — вдруг говорит эмоционально, но не рассерженно, и руками взмахивает.       Арсений оглядывает этот жест скептично.       — С каких хуёв? Крышей поехал ты, а отдуваться мне?       — Я пытался вот с тёлочкой замутить, а ты…       — Да кому ты лечишь, Ватсон? — морщится Арсений, считывая целиком и полностью своего собеседника. — Ждал моего одобрения. Нет, моего осуждения. Моей реакции. Будь последовательным, — тычет пальцем в шею, в красный след от губной помады, — или твоё тело храм, или ты шлюха, — не обращая на виноватые согласные кивки никакого внимания, он вдруг резко сокращает между ними расстояние. Воздух перестаёт двигаться в атмосфере.       Антон забывает, что нужно дышать, моргать, слушать.       Потому что грёбаный Арсений кусает его в то самое место на шее. Не мажет губами, не целует, не лижет, а именно кусает, прикасаясь помимо зубов только носом, и то случайно и недолго. Он оттягивает кожу, языком выталкивает её из своего рта, как нечто порочное.       С выдохом помимо стона выходят все силы на существование. Антона шароёбит. Он плохо питается уже какой год, не спит, всегда по несколько дней без перерыва тренируется фотографии.       В глазах чёрные пятна и искры мешаются с такой скоростью, что Антона начинает тошнить, но вместо рвоты он с хрипом ослабевает и нахуй падает.              ***              — Ты охуевший, блять, — раздаётся сверху грозный немного взволнованный голос. — Это что за номер такой?       Антон промаргивается, не сразу понимая, где он. А он лежит головой на коленях Арсения и смотрит на него снизу вверх. Так близко лежит, что до тела доходит божественное тепло. Не реагируя на нападки, бодается о грудь, старается закопаться носом в живот.       Парфюм великолепный. Думарнит сильнее алкашки с наркотой. И одежда вся такая дорогая, брендовая, так спокойно и правильно облегает Арсения, будто создавалась специально для него. Кофты, брюки, ремни, кроссовки, всё на этом свете было сделано лишь для того, чтобы он их носил и выглядел в них так охуенно.       Арсений хватает его за волосы. Хватает вообще-то больно. Антон шипит, не выдерживая. Шипит, скулит, не хочет отстраняться, льнёт за схватившей рукой до одури покорно.       — Я тебя спрашиваю, ты с хера ли в обмороки падаешь?       Его острый рычащий голос ласкает уши и вызывает по всему телу волны неконтролируемых мурашек от дичайшего удовольствия. Антон слабо улыбается, тянет к нему ладонь. И получает по ней чужой. Сразу. Мощно. Отрезвляюще.       — Нельзя. Отвечай мне.       — Я не знаю, почему упал в обморок. Прости, что заставил тебя волноваться.       — Я не волновался за тебя. Я охуел. Такие кульбиты выдаёшь, конечно. Хоть стреляйся, хоть стреляй. Чего разлёгся? Поднимайся. Жить будешь. Вон уже, щёки розовые.       Антон поднимается. Оглядывается. Сидит в тёмном углу на каком-то диване. В помещении играет иностранная драйвовая музыка, но слышится приглушённо. На это всё похуй. Антон вспоминает про укус и с довольной лыбой касается ладонью шеи.       — Ты меня укусил, — говорит восхищённо.       — Укусил, — брезгливо осматривая его, подтверждает Арсений. — С хера ли она к тебе полезла?       — Тебя это задевает?       — Ты мой. И только мой, забыл, что ли? — скучающе тянет актёр, одаривая Антона на сей раз коротким смеющимся взглядом. Он ударяет себя ладонями по бёдрам и поднимается. — Засиделся я здесь с тобой. До встречи.       И уходит.       А Антон довольной лужицей расплывается на диване и пищит похлеще, чем свинья во время убоя.              ***              У Антона по плану дрочка. Он лежит на диване, пялит в стену и лениво водит ладонью по полувставшему члену. Дрочить на Арсения он не хочет, это порочит святой образ и опускает влюблённость до банальной похоти. К тому же о каком сексе можно говорить, когда обычное касание невозможно провернуть в реальной жизни.       От тоски Антон готов вешаться. Его старый друг Дима, доктор медицинских наук на минуточку, раз сто пытался затащить его к психиатру, но каждый раз получал красноречивый отказ.       «Я не болен», твердил Антон ему и себе.       Просто переёбывает. Просто коротит. Просто при взгляде на новое фото в канале Арсения он пищит от радости, минут по двадцать рассматривая его до мельчайших деталей. Вот, спокойно лежащая рука, на ней отчётливо видны жилки, на запястье красуется красная нить. Вот, улыбается широко-широко, весь искажаясь морщинками. И выглядит так искренне, так тепло и солнечно, что Антон хочет греться от него, щуриться и касаться его лица своими губами или пальцами. Но легко, не стараясь смыть, опорчить собой, а просто проверить — настоящее ли оно вообще? Вот, у него ужасо уложены волосы. И это ему в плюс, потому что он честный и неидеальный, но не боится этого. Вот, залез на дерево. Такой смелый и безбашенный, когда дело касается снимков.       Арсений очень любит сниматься.       Раньше Антон учился на менеджера, но бросил ВУЗ, отправился на курсы по фотографии и отдался этому делу с головой. Теперь он знал о фотографии всё, но не потому что обожал снимать, запечатлять жизнь в моменте и наслаждался искусной работой современной техники и талантливых людей, нет. Он обожал фотографию за то, что она может сбилизить с Поповым, за то, что она могла помочь оставить его след в истории и запечатлеть эту улыбку, эти глаза, этого человека.       У актёра черты лица необычные. Глаза ровные, две семмитричные дуги одна против другой. Ресницы тёмные, отлично видные сверху, делают его образ более уютным, а взгляд осознанным и мягким. Губы у него довольно тонкие, умело грустящие и улыбающиеся, не подвижные, да и сам он, несмотря на постоянное желание повертеться, позаигрывать с кем-нибудь и вечно неспокойные роли в кадре, очень статичный, последовательный, уверенный и прямой, даже когда говорит настолько витиевато косвенно, что читается одно сплошное: «отстань от меня, смертный, не твоё ж собачье дело, скажи спасибо, что на хуй не шлю», и улыбается так очаровательно тогда, как бы извиняясь за излишнюю грубость, но ей не изменяя.       Просто каждый раз заходя в социальные сети и видя очередную фотографию — их поток льётся почти каждые сутки, — Антон растекается мороженым и едва удерживается от желания поцеловать экран телефона.       Ему хочется попробовать тёмную щетину, пошкрябать пальцами по затылку, вбиться лбом в плечо и умолять пощадить, отпустить на свободу или взять уже в полноценное рабство.       С дрочкой выходит плохо. Попов не выходит из головы, но секс с ним совершенно не представляется. Можно ли будет вылизать его всего? Или, наоборот, почувствовать эти губы и язык на себе? Можно ли удостоиться войти в него, почувствовать его узкую дырку, закинуть на плечи ноги, или же это он поставит раком и выебет так, что потом пропадёт всякое желание понапрасну лезть к нему?       «А ты предпочитаешь быть сверху или снизу?», не надеясь на ответ, пишет Антон, откидывая голову на диван.       О чём он только думает? Дерьмо, ничтожество, абсолютно жалкое зрелище.       Сообщение оказывается быстро прочитанным, а затем, впервые под ником актёра появляется надпись: «пишет…». Антон садится так резко ровно, что мир начинает кружиться и превращаться в чёрно-белые пятна. Смаргивая наваждение, он видит сообщение.       Блять. Сообщение!       «сверху»       Потом присылает фото. Ёбаное, блять, фото, Где не видно его лица, только тонкая чёрная «мраморная» рубашка с тремя растёгнутыми сверху поговицами и закатанными выше локтей рукавами. Зато прекрасно видно щетинистый подбородок, крепкую шею с кадыком, кулон в виде зачёркнутой рыбы, лежащий под впадинкой от ключиц. Твёрдая подкаченная грудная клетка, скрытый за тканью торс и напряжённые руки сводят Антона с ума. Фотография сделана с такого ракурса, будто Арсений нависает над ним, прижимает к кровати или стене.       И Антону пиздец как плохо, точнее хорошо. Тело горит, особенно член и анус, последний изнывает так сильно, что он скользит ягодицами по дивану, откидывая вверх голову со стоном. Лицо искажается морщинами от напряжения.       — Блять, Арсений.       «как я могу быть снизу, глупый?»       Разумеется, глупый. Как же иначе. Поставит на колени выебет, куда захочет. Антон сводит ноги вместе, содрагаясь в судорогах от нахлынувшего оргазма. Мажет большим пальцем по головке, растирая полупрозрачное белёсое семя, остальными с силой давит на член.       «кончил? :)»       — Блять, Арсений, — выдыхает поражённо Антон, облизывая сухие губы и убирая упавшую на лоб прядь. Но она падает снова, а ему похуй. Он с тремором в руках держит телефон и с раза, как будто, сотого набирает сообщение в ответ:       «как я могу не кончить, сука?»       «да, ты сука», соглашается Арсений и пропадает из сети. На следующие сообщения он уже не отвечает.              ***              Антон чувствует смертельную необходимость ходить за Поповым хвостиком. Не снимать каждый его шаг, не сопровождать его, защищая от других, не надоедать своим присутствием и добиваться, а просто ходить следом и восхищённо смотреть в его чёрный затылок и спину.       Он ловит его смех, застывая и прикусывая губу. Совсем стесняется, когда замечает на себе его короткий косой оценивающий взгляд. Хмыкнув, Арсений продолжает диалоги и хождение туда-сюда, не обращая внимания на своего навязавшегося спутника.       Хотя и к самому Антону подходят разные люди, которых можно назвать фанатами его творчества. Прознав о его влечению к актёру, к нему иногда с определённым намёком на постель подбираются разного рода мужчины. Они ласкают его глазами, называют его запястья в браслетах красивыми, а улыбку — сущим очарованием.       Всех их Антон, разумеется, шлёт на хуй. Вот уж надо свой храм всякой падалью портить.       Но на заметку все комплименты забирает. Учится одеваться по чужим советам. Укладывает и стрижёт волосы так, как ему говорят эти похотливые создания. Чаще смеётся и улыбается на нелепые глупые шутки, а для Попова всегда смеётся особенно искренне, не смея сдержать влюблённую натуру. И смотрит на него всегда так печально и ласково, что некоторые девушки бросают соболезнующие взгляды уже на него самого.       А он непробиваемый дурак. Зато дурак, получающий крупицы внимания своего кумира и уже от этого сходящий с ума.              ***              Когда Антон критикует фильмы, а порой и сцены с самим Поповым, он понимает по какой тонкой грани ходит. Понимает, но всё равно делится своим дохуя важным мнением в социальных сетях и, надо же, вызывает резонанс.       Спустя пару месяцев он уже значится почётным критиком актёра, тем не менее часто вылизывающим своего кумира с ног до головы, предварительно, конечно, вымазав в говне.       И это, наверное, так глупо, по-детски, добиваться чужого внимания дёргая понравившегося человека за «хвостик» вместо того, чтобы дарить букеты из конфет и горланить рэп у порога квартиры.       Наверное, да. Глупо. Ведь Попов начинает реже смотреть на него, никогда не отвечает ему в социальных сетях и отворачивается, стоит ему подойти на совместном мероприятии ближе.       Наверное, да. Глупо. Только вот помимо показательного игнора Арсений начинает чаще читать его сообщения, и те взгляды, которыми он иногда всё же удостаивает его, такие острые, такие ядовитые, такие тёмные, что даже издалека от их мощи у Антона подрагивают в предвкушении коленки.       Фото, присланное Арсением специально для него — в открытом досупе его не было, — стоит у него на обоях и просматривается пару раз в неделю. Теперь Антон даже разрешает себе дрочить, представляя, как актёр прижимает его к кровати, как давит своим телом и входит без смазки и прелюдии так глубоко, как ни один проктолог никогда не додумается войти.       Специально для него Антон завивает волосы, ищет миловидную одёжку, зачастую в женских отделах, и пробует сотни видов одеколона, пытаясь отыскать тот самый, от которого Попов не сморщит в пренебрежении нос.       Что это за мероприятие? Вроде, чей-то день рождения. Ах, да. Свадьба. Камера в руках, брачующаяся пара в характерных одеяниях, улыбки, цветы, поздравления, музыка. Антон делает фотографию за фотографией. Делает качественно. Немаленькую сумму за это получил, к тому же с мужем невесты находится в превосходных отношениях.       Заработавшись, не обращает внимания на Попова. Знает, прекрасно знает, что он здесь, среди гостей. Опять разговаривает с кем-то, эмоционально, открыто, добродушно, делясь шутками, то остроумными, то такими, какие сложно понять даже его самому преданному фанату, но всё равно он такой свойский и приятный, что Антон постоянно нет-да-нет бросает на него недолгий взгляд и возвращается к работе.       Вообще, не обращать внимания на Попова стало самым главным достижением Антона за последний год. Это не значит, что его меньше к нему тянуло, но это позволяло играть приличного человека на людях и, возможно, наёбывать самого актёра, как бы представая перед ним во вменяемом облике.       А таковым он, разумеется, не был, и постоянные поползновения на их односторонний чат это только доказывали. О глупостях, отправляющихся Попову после очередной пьянки лучше было вообще не вспоминать. То песню затянет, то попытается нюдс или дикпик выпросить, то начнёт восхищаться на добрые двадцать минут его игрой и характером, и всем, чем только можно, то обсирать его начнёт, но потом себя ещё больше.       Отвратительное поведение короче.       Но не на людях. Теперь Антон вменяемее. Теперь он не хочет прилюдно встать перед актёром на колени и умолять его быть с ним или хотя бы сходить на свидание, ну или друзьями быть, чё многого просит-то?       Нет, вообше не просит.       Понимает, какая эта глупость, поэтому не просит совершенно. И всё равно встанет, что угодно для него сделает, если он его попросит. Лично. Придёт и скажет: «долбаёб мой любимый, пиздуй с крыши прыгать». Да на крыльях счастья, блять, полетит. Потому что ну это уже нереально. Эта отбитость ненормальна.       Арсений оказывается совсем рядом, беседует с какими-то смутно знакомыми людьми. Ну, похуй на них. Главное, как тонкие губы расползаются в улыбке, потом обратно уменьшаются, прикасаются к бортику стакана, и вдруг резко широко расходятся в стороны, создавая скопище морщинок, а затем приоткрываются, показывая зубки и скрытый за ними язык, открываются в тихом очаровательном смехе, и скоро становятся обратно сомкнутыми, но такими же улыбающимися.       Да, пялит. И чё?       Вдруг какой-то мужик начинает рассуждать о фильмах и хвалит не Арсения, а его коллегу. Говорит, что тот сыграл превосходно. Из-за чего Арсений поджимает губы, сильно не показывая свои зависть и отвращение к этим словам.       За три года мониторинга всего чего только можно, Антон выучил, что актёр очень трепетно относится к своему занятию, плохо переваривает критику, потому что до одури нарциссичный. Ему нужно, чтобы его хвалили, обожествляли и называли самым хорошим, чтобы выделяли на чужом фоне. Он и сам всегда старался выделяться. Не был азартным человеком, но в каждой игре пытался, не прилагая особых усилий, победить. Антон видел, как тот играл в покер, гольф, тенис, да много во что, даже на конях в драке участвовал, и ему постоянно нужно было продемонстрировать себя во всей красе. Он нуждался в восхищении и признании.       Что ж. Антон ему столько раз это всё уже давал, что заебался.       Поэтому вместо того, чтобы заняться своими делами или поддержать любимого актёра, он делает пиздец какую вкусную и ужасную вешь. Он встаёт на сторону этого мужика и более прямыми словами обсирает Попова, называя его роль «неудачной».       Как же. Это. Больно. Бьёт. По самолюбию Арсения.       Как же тому дурно становится от того, что его самая преданная фанатка, брызжущая кипятком на любое его действие, прилюдно унижает своего кумира. Зубы смыкаются так плотно, что Антон завороженно (не переставая нести чепухи) пялит на заострившиеся скулы и ровную линию челюсти. Щетина делает вид Попова ещё более недовольным, резким… Ещё чуть-чуть и укусит, сожрёт с потрохами и выкинет, как ненужную игрушку.       Антон готов. Честно.       Давай! Сделай уже что-то! Смотри, как тебя, блять, добиваются! Ну же! Растопчи, унизь, убей, ответь, поцелуй, прижми, скинь с крыши, избей ногами, пошли на хер или притяни к себе просто постоять близко, подышать твоим воздухом, почувствовать твою кожу, твоё тепло… так близко. Просто дай постоять рядом, хуйло ты превосходное. Какой же… Арсений невозможный, у Антона пальцы сводит, ему приходится сжать их в кулаки, чтобы хоть как-то унять этот трепет, рвущийся из каждой клетки тела.       И он не выдерживает. Нет, не Антон. У этого, блять, сил дохерища, на несколько лет вперёд точно хватит. Арсений не выдерживает. Он до побеления пальцев сжимает бокал и вдруг резким точным взмахом выплёскивает остатки шампанского ему в лицо.       Антон опять забывает, как дышать. Он хочет сказать: «я люблю тебя, Арс. Прости», но вместо этого злится, заводится, дёргается и нападает на Арсения. Хватает его за воротник, притаскивает к себе и бьёт кулаком в щёку.       Нахуй, блять. Хоть так прикоснётся.       Он, правда, злится. Действительно, не ведает, что творит. И потом заворожённо наблюдает, как Попов неторопливо, демонстративно, стирает костяшкой указательного пальца появившуюся на нижней губе кровь, медленно облизывается, смотрит, враждебно скалясь, то на кровь, то на Антона, не может ни рот закрыть, ни ответить. А в голове точно думает, как бы придушить клоуна-фотографа менее гуманно. Как бы избить до потери сознания, чтобы потом не загреметь в тюрягу и не потерять репутацию.       Их растаскивают. Арсения успокаивают наперебой то наряженные в дорогующие костюмы бабы, то мужики такие же разряженные, хлопают по спине, уводят в другой зал. От греха подальше. А Антон, не слыша никого, продолжает стоять, тяжело дыша, и смотреть в то место, где в последний раз был силуэт любимого актёра.              ****              «Можешь меня ударить»       «Сколько захочешь раз»       «Я никому не скажу»       «Не буду умолять прекратить»       «Прости меня, пожалуйста»       «Не сильно болит, надеюсь?»       Второй день после того инцидента. Двадцать первая попытка примирения. Антон ударяется лбом об стол так часто, что уже начинает не чувствовать очередные удары. Голова болит слишком сильно. Но куда хуже тянет в груди.       Что ещё ужаснее — сообщения-то все читаются. И непонятно, с какой миной сидит, втупляя в свой телефон, Арсений и о чём при этом думает. Злорадствует? Насмехается? Устало морщится? Думает, заблочить ли или, может, заяву накатать на него? О чём вообще можно думать, когда к тебе какой год в личку долбится какой-то ненормальный парень, специально для тебя выучившийся на фотографа и преследующий тебя теперь на всех открытых мероприятиях, а иногда норовящий подобраться и на разных закрытых вечеринках. И ладно, пару раз карауливший возле дома.       Сука, пару десятков раз. Ну или… Может, уже сотня.       «у тебя руки нежные, что со мной случиться может? Кольцо, конечно, неприятно поцарапало, но в целом бьёшь, как баба»       Ответил! Антон улыбается так сильно, что щёки начинают болеть, к тому же зуб мудрости ещё вылез, царапал дополнительно, скотина. Но на все мелочи жизни похуй — ему ответил Попов.       «Ну кольца, если крупные, можно и как кастет использовать. Я поэтому и волнуюсь. Ведь и не хотел больно бить, вообще бить не хотел. Или хотел. Просто ты такой. Такой нереальный, Арс»       «очень даже реальный», присылает ответ вместе с прикреплённой фотографией своей физиономии. Немного усталой, необработанной в фильтрах, поэтому со всеми изъянами от среднего возраста, с неровной щетиной и сухими губами, в уголке которого видна почти зажившая ранка. Глаз не видно, только архитектурно выточенный нос, немного поднятый в кончике. И шея. Чёрная футболка закрывает все соблазнительные виды на плечи и грудь, но видна хотя бы шея и немного ключиц. У Антона опять горят пальцы. Он хочет сжать эту шейку, попробовать кожей его пульс, чуть пережать кадык, провести подушечками рук ему по губам и нежно к ним прикоснуться, чтобы укусить за все страдания.       Это запредельный уровень соблазнения. Антону плохо. Морально плохо сидеть здесь, а не там, не с ним. Где он? На кухне как будто, если судить по обоям. Вот туда тогда. Антон хочет оказаться на этой кухне, оседлать его коленки, почувствовать на себе его крепкие ладони, прижимающие ближе, удерживающие и сжимающие его ягодицы. Хочет ласкаться к нему, бодаться об него и отвечать на его ласки. Если бы только Арсений хотел кого-нибудь, кроме себя любимого.       Любовь актёра к селфи Антону сейчас нравится как никогда.              ****              Что такое — остановка сердца? Чё-то из биологии, да? Типа, когда было тук-тук-тук, а стало нихуя. И кровь больше никуда не спешит, а вязко еле-еле передвигается по сосудам, в конце концов полностью останавливаясь. Так? Происходит это по ряду причин. Например, болезнь, кровотечение, огнестельное ранение ровно в сердце. Ну, есть причины.       У Антона тоже есть одна причина — Арсений позвал его на фотосет.       Да, блять! Он наконец согласился на фотосессию. Чем вызвал эту самую остановку сердца. Всего на пару мгновений, но вызвал. После неё весь мир понёсся с такой дикой скоростью, будто давление внутри тела стало влиять на восприятие реальности.       Случилось всё просто. В один из дней, без приветов и прелюдий, Арсений прислал ему сообщение с адресом (знакомым, выученным наизусть, домашним) и информацию о времени.       На следующие сообщения он не отвечал. Вот ещё. Но Антон всё равно настрочил их около пятидесяти восторженных, последние из которых Попов даже читать перестал.       Ну ладно, не такие уж и важные они были.       Куда важнее ему решить, как нужно правильно выглядеть, как пахнуть, каким образом снимать его, под какой фон, каким объективом и ещё кучу мелких деталей. Фо-то-сет. Правда? Или предложение наконец увидеться? Вдруг замануха, и, приехав к нему домой, он навсегда уснёт от сильного удара чего-то тяжёлого по затылку. Если так, вообще зашибись, по-любому надо ехать. А, может быть, это предложение не сфотографировать, а намёк на постель? Раз так — душ, бриться везде, где только можно, отмокать в ванне со всякой ароматической дрянью, чистить зубы, готовить свой ректум, ничего не есть и не пить. Реально зовёт пофоткаться? Ну и ладно, Антон профи.       Профи, у которого всего лишь дрожит всё, что только может дрожать. На первый взгляд коленки, на воторой — руки. Но на самом деле всё, особенно сердце. Он зависает перед дверью подъезда, дышит раз-три-пять, бьётся лбом об стену, чем пугает сидящих на скамейке стариков. Не слушает их причитаний, звонит в нужную квартиру.       Пииик.       Проход открыт. Покрывший всё тело Антона пот перелился сначала ледяной коркой, затем лавовой. Он поднимается наверх.       Тук-тук.       И видит его.       Арсений… нереально домашний. Просто домашний. С неухоженной щетиной, покрасневшими глазами, обрамлёнными усталыми мешками, у него растрёпанные волосы, чистые, но нерасчёсанные, а одет он в обычную широкую футболку голубого цвета с дебильным принтом и шорты немного ниже колена.       Оказывается, вне улицы и кадра он совершенно обычный мужик средних лет.       У Антона всё нутро сжимается от увиденного. Нет, не перехотел. Наоборот, ещё больше не понимает, где предел его совершенности?       — Я хотел фотосет, — говорит серым голосом Арсений, уходя на кухню.       Антон зачем-то кивает, быстро разувается и следует за ним.       — Но проснулся и передумал. К чёрту. Не хочу.       Опять кивает, потому что уважает любое его решение. Неотрывно глядит за тем, как горячая вода из чайника переливается в кружку с надписью: «Спасите-ка Арсения», насыщается рубиновым оттенком, а потом пропадает между аккуратно прислонённых к стенке губ.       — Давай поговорим.       Ставит кружку громко. Не как знак, а просто не следя за этим. И оборачивается. Смотрит пристально невзрачными глазами, желающими скорее закопать и вытолкнуть из своей жизни, но никак не вести диалоги. Антон кивает. Разговор так разговор, лишь бы не уходить из этой квартиры. Обычной внешне, но всё равно перенимающей атмосферу своего хозяина. То есть тоже выдавливающей всех негодных из себя подальше.       — Что ты от меня хочешь? Только честно.       — Я ничего не хочу от тебя. Я хочу тебя.       — Нет. Дальше.       — Мне больше ничего от тебя не нужно.       Арсений закатывает глаза. Подходит близко. Опять. Близко! Кладёт ладонь на плечо. Она лежит спокойно, но давит так, словно весит тонну.       — Покажи и скажи нормально, что ты хочешь от меня.       — Я не про секс, но если ты хочешь, сделаю всё, что потребуешь.       И встаёт перед ним на колени, поднимая преданный взгляд вверх, в это лицо, идущее небольшими волнами и вмятинками, заросшее и как будто бы небрежное, но такое же красивое, как и всегда, ведь не может быть иначе — сердце влюблённого человека не даст увидеть по-другому. Антон утыкается лицом ему в живот — слишком высокий, чтобы идеально ложиться им на паховую область, — несмело обнимает за ноги и ласково бодается, боясь сделать неприятно.       Арсений продевает пальцы в завитые кудри, почёсывает нерешительно голову и за корни волос отводит её чуть назад, оглядывает. Пытается найти намёк, что хватит, что перебор, что, правда, глупость и человек перед ним не такое разбитое ничтожество, каким кажется.       Но нет, он такой и есть.       — Значит, любишь меня? — спрашивает тихо.       — Больше, чем мать родную. А она у меня прекрасная женщина.       — Понятно, — проговаривает медленно.       И не перестаёт немного поглаживать, в раздумьях. Но без нежности, какую можно получить от любящего человека. Нет, Антон чувствует себя случайным уличным котом, к которому оказался на пару минут неравнодушен прохожий. И он прекрасно знает, что это мгновение рано или поздно закончится, поэтому наслаждается им до последнего, льнёт, показывает свою никому не нужную любовь.       А Арсений глядит на него косо и тяжело, не решаясь покинуть, но и не собираясь забирать домой.       — Пойдём, — говорит тихо.       И, разумеется, уходит первым в комнату, спальню, даже не проверяя, пойдут ли за ним, потому что пойдут. А как же иначе? Куда деваться существам на привязи? Они идут за своим хозяином, иначе сдохнут.       — Ложись, — велит.       Антон падает на кровать ангелом, радостно улыбаясь. Он представить себе не может, что с ним реально что-то будет делать его кумир. Смотрит в потолок, а тот на него. Интеллектуальные разговоры происходят между ними, между прочим. Постель прогибается под коленом, между двумя разведёнными ногами. Арсений скользит ему по бедру и останавливается в паху.       — Ты ведь не хочешь.       — Хочу.       — Не вижу.       Антон тянет к нему руки. Обе, как ребёнок к матери, просящийся на ручки. И Попов лениво поддаётся, падает на него, лишь в конце кулаками опираясь о кровать по обе стороны от тощего развалившегося там тела. Не такого привлекательного, как у него самого. Не такого красивого, отточенного, подсушенного.       — Что тебе? — выдыхает Арсений. Он не улыбается, а, кажется, грустит.       — Можно?       — Ну давай.       Антон его трогает. Он потрясающе твёрдый. В груди и животе, в спине. Какие-то мышцы чувствуются и на руках, плечи немного мягкие, пружинят, но всё равно в них чувствуется сила, которая чарует поплывшего фанатика ещё больше. Он ведёт ладонью, пролезая под футболкой, к шее, осторожно обхватывает её, большим пальцем поглаживает под челюстью, внутренней стороной ощущая пульс. Глоток. Пульс. Живой, размеренный, немного тяжёлый.       Божество спустилось с небес специально к нему. Антон плачет.       — Ты такой охуенный, — пищит тихо, прижимаясь к нему всем телом и пряча в чужой тёплой груди лицо.       — Никогда этого не пойму, — со вздохом говорит Арсений, полубрезгливо проводя левой рукой ему по волосам, случайно или намеренно поддерживая на весу, прижимая к себе ещё ближе. — Я охуенный. Да. А ты жалкий.       Антон согласен. Согласен на все сто. Но раз к нему снизошли, значит, не такой уж и жалкий, верно? А если такой, то быть жалким — самое охерительное чувство, какое он когда-либо в своей жизни испытывал.       — Пожалуйста, возьми меня. Как хочешь. Просто будь во мне. Хочу. Всего тебя хочу.       — И даже не поцелуешь?       — А можно?       Глаза Антона блестят, переливаются в тусклом свете одиноко горящего ночника. Окна зашторены, так что весь спектр эмоций разглядеть сложно, но по голосу и дрожи можно прочувствовать. А смотрящие ровно на них в ответ глаза Арсения холодны, серы и безучастны, словно всё это происходит сейчас не с ним, не здесь, не для него.       — Нет.       И тем не менее Арсений сам наклоняется и оставляет короткий поцелуй на скуле.       — Нет, нельзя. Хорошо. Снимай.       Антон раздевается полностью и быстро, меньше минуты, и он в прежней позе лежит перед ним обнажённым, ожидая дальнейших указаний. Попов не использует смазку или презерватив. Он разворачивает его, ставит раком и, подрочив себе, чтобы нормально встало, входит в него, не давая никакого времени, чтобы тот привык.       Входит член туго, но подготовленный два часа назад анальный проход послушно растягивается, пронимая в себя весь нескромный размер актёра. Антон подмахивает, неумело, скорее мешая, но не может остановиться. Стонет громко, натурально, потому что нет чувства ярче, чем соитие со своим божеством. По крайней мере он не знает. У него кружится голова, он падает грудью на кровать, задирает вверх голову, хрипит, плачет, закатывает глаза в удовольствии, отзываясь на каждый резкий да и вообще на каждый толчок. А когда понимает, что Арсений излился в него своим семенем, клянёт всё живое за то, что не родился женщиной и не сможет вынести от него ребёнка, а сам, не прикасаясь к себе, кончает от одной мысли, что он удовлетворил его.       И падает в обморок. Потому что, кажется, слишком переволновался. Ну и не ел пару дней.              ***              — Твои обмороки мне порядком остоебенили, — без злости, всё так же серо, проговаривает Арсений, склоняясь с сигаретой на краю кровати. Он стряхивает пепел прямо на пол. Затягивается снова, и из его губ и ноздрей выходит немного дыма. Остальной оседает в лёгких.       — Я не нарочно, — слабым голосом отзывается Антон, стараясь подняться, но дрожаие руки не дают ему это сделать. Он вновь падает, подбородком неприятно проезжаясь по твёрдой подушке.       — Ты не ешь, — так же, — по твоему телу видно, что ты ни черта не ешь. Я понимаю, фанатеть, добиваться меня и всё такое, но неужели настолько поебать на себя, а? Антош?       Антон… или всё-таки Антоша не может дышать из-за такого ласково обращения, и ему похуй каким нейтральным тоном это было сказано. Он принимает только сам факт того, что так актёр обратился лично к нему. По груди от сердца распространяется тепло.       — Нет. Но… Привычка что ли. Я когда не ем, легче. К тому же я так не буду большим мужиком. Не хочу быть сильнее тебя.       — Таким темпом ты в могиле окажешься раньше, чем я. А между прочим я на пятнадцать лет тебя старше, фанатик ты мой ненаглядный. Бери. Остывает.       Антон смотрит в ту сторону, куда кивком указал Арсений. Там стоит кружка. Та самая. С надписью «Спасите-ка Арсения». Медленными струйками из неё исходит белый полупрозрачный пар. Несмело Антон накрывает её ладонями, обжигается, но не отпускает. Тянет ближе к себе, стараясь сесть и не разлить. От неё пахнет чем-то приторно сладким и цветочным. Арсений тушит сигарету, сжимая её конец двумя пальцами, поднимается, коротко целует застывшего Антона в макушку и уходит из спальни.       Возвращается через минуты две с телефоном. Так же устраивается на край кровати. Сильно горбится.       — Я дам тебе номер хорошего психолога.       — Не поможет.       — Ради меня.       — Ладно.       И всё равно Антону искренне кажется, что не поможет. Потому что каким бы он не был фанатом, всё равно сейчас, в этот момент, понимает окончательно, что свихнулся не только, потому что поклоняется его творчеством, но и просто… как-то так вот полюбил. Но готов попробовать. Честно. Принимать все советы, таблетки и так далее. Ведь ОН попросил.       — А тебе нравятся мои работы? — робко спрашивает.       Арсений хмурится, отводит взгляд от телефона на него и… вдруг улыбается. Очень даже кротко и по-доброму.       — Да.       И вновь смотрит более хмуро в телефон, видимо, выискивая контакт. А Антон пьёт чай, сладкий-сладкий, и на душе у него — сладко-сладко.