Heartbeat

Севший на морозе телефон постепенно превращается с бесполезный кирпич, набитый не менее бесполезными функциями. Убрав в карман не оправдавший надежд способ связи, Пенелопа просто бредёт по заснеженной аллее. На улице стоит поздний час, почему общественный транспорт уже не работает. Повезло ведь ей оторвать от сердца любимый авто — несчастного реанимируют в сервисе. Да, наступление зимы не щадит никого. Ветер сурово подбивает в спину, оставляя за собой острые мурашки, от которых не спасает даже зимняя куртка. Чёрные купола домов сменяются перед глазами чередой. Где-то Вассерфаль подмигивают одинокие звёзды, а где-то в лунном свете, над рекой непроглядной ночи плещутся облака-кораблики. Снег, падающий из темноты, сверкает под блеклыми лучами фонарей. Воздушный десант снежинок падает на всё вокруг, покрывая мир тонким слоем белизны. Лицо, только вышедшее из тёплой клиники, принимает удар на себя. Рискует покрыться слоем влаги ради какой-то прогулки до дома. — Спасибо, что недалеко, — только и роняет Пенелопа, поглубже укутавшись в воротник. Она изредка устремляет взгляд вверх, туда, в бесконечное пространство, что всегда казалось девушке таинственным — и в юном возрасте, когда жизнь была полна необычными явлениями, и в наши дни. Одно лишь отличие: в последнее время вопрос "почему" звучит без цели получить ответ. Детский мозг желает глубже узнать жизнь вокруг себя, пока пропитанный опытом — понять. Раньше девушка с улыбкой тонула в сугробах, искренне ожидая какого-то чуда. Теперь же улыбаться не хочется. Впрочем, мёрзнуть и транжирить время на больничный тоже. Возможная радость запеклась, как кровь. В голове всплывают обрывки непростого рабочего дня: взрослые, угрюмо поглядывая по сторонам, ждут своей очереди. Дети же резвятся где-то поблизости — ещё сырые, беспечные, переполненные свежестью, почему Пенелопу порой передёргивает. Но, кем бы человек не был, у каждого за пазухой прячется своя маленькая тайна. История, которую интересно наблюдать, пропускать через себя. Каждый человек имеет свои слабости и сильные стороны. Все это знают. Это их одновременно связывает и делает исключительными. Но ещё большее удовольствие девушка испытывает от того, как все они реагируют на приближающиеся с каждым днём праздники. Школьники в огромных пуховиках и с портфелями на перевес весело обсуждают планы на каникулы. Мужчина, как будто познавший жизнь чуть больше, чем все остальные, услужливо кивает в ответ. Его любимая женщина, борясь с остатками болезни, вдруг тепло улыбается. Молодая мама с совсем ещё малышом, который неохотно отвлекается от картинок за окном и отблесков сосулек на крышах, выглядит более выспавшейся. Даже пожилые люди становятся на миг спокойнее. Сразу рождается ощущение, словно звуки вокруг, как и их отсутствие, пропитываются волшебством. Оно рядом, совсем рядом. И пусть работы лишь прибавляется — отбоя от бумажной волокиты брюнетка не знает, а количество клиентов увеличивается в кратных размерах. На душе всё равно от чего-то так хорошо и легко. Может, это та самая радость от преодоления себя, крохотной, но победы, ведь только она знает, чего это стоит. Снег под ногами мягко хрустит. По крайней мере до той минуты, пока пейзаж перед глазами Вассерфаль не переворачивается на девяносто градусов. Она, чертыхаясь, поскальзывается и падает прямо на асфальт. Из кармана сыпется какая-то мелочь, наушники благополучно тонут в перьях белоснежного покрывала. Бедро начинает жечь так, что в горле поселяется искренняя обида. На душе сразу -40, а в голове совсем знойно. — Мне иногда кажется, что небо просто смеётся надо мной, — выплевывает девушка, с наигранным вздохом поднимаясь на ноги. Собирает вещи, по десять раз проверяя наличие каждой, отчаянно бегает взором по дороге и потирает ушибленную ноги. Не ясно только, помогает ли это или, может, наоборот доставляет боль. Но небо не хохочет, а жалобно, с интересом хихикает. Серый раскат знает очевидно больше. Не видел, а именно знает, чувствует. И правда, неудачи преследуют её, будто стая голодных волков — подлавливают, не дают передохнуть, загоняют в угол. Так, что она начинает верить, словно является негласным олицетворением катаклизма: либо ломает, либо ломается. И не угадаешь, что лучше. Руки начинают опухать от холода. Наша девочка ведь ходит без перчаток — неэстетично, понимаете. Ещё немного, и они, кажется, прилипнут к ткани куртки, в которой Пенелопа пытается их спрятать. Не отряхнувшись бредёт дальше, по всей видимости решив своим видом дополнить атмосферу. Она, смело шагающая вперёд, наперекор препятствиям, думает, что сбивается с пути. Медленно, но так же уверенно. В мыслях один вопрос. Что ещё? С горем, но девушка добирается до дома. Вассерфаль поднимается по заснеженным ступенькам, заранее хватаясь за поручень — очередного полёта её износившаяся душевная организация не выдержит. Останется ночевать на морозе, где-нибудь в сугробе. Пальцами она старается нащупать в карманах ключи. Однако разочарование, верный охотничий пёс, давно ждёт её. — Только не... — на одном дыхании пищит девушка, отчаянно выбрасывая попадающиеся под руку вещи. — Не это.. Но, к её сожалению, именно это. Она именно забыла ключи. И скорее всего сделала она это на работе, в тот момент, когда раскладывала содержимое на рабочем столе. — А дальше что прикажете делать? Сезам откройся? В глазах гуляет злость. Нечто остервенелое и скользкое, обволакивающее лёгкие. Становится заметно холоднее, до ломоты в коленках и границы с истерией в закоулках сознания. Вассерфаль, надеясь на чудо, дёргает ручку. Может быть она в суете утренних сборов забыла и дверь закрыть? — Прекрати, не бывает такого, — ворчит под нос, мысленно выписывая — по рецепту — подзатыльник самой себе. Однако чудо происходит: осуждающе скрипнувшая дверь отворяется, и лицо сразу обдаёт волной тепла. На входе Пенелопа обнаруживает лишнюю пару обуви. Лишнюю пару обуви и, если быть точнее, совершенно тошнотворного зелёного цвета куртку. Вещи, которые она узнает из тысячи. Сколько воды утечёт, а из памяти брюнетки их не стереть никогда. Только что теперь делать? Бежать, поджав хвост, или пройти наконец в собственный дом, путь до которого дался чуть ли не кровью? Ты рада, Вассерфаль? Дверь-то оказалась открытой. — Люблю незваных гостей, — хмыкает девушка, обречённо направляясь к кухне. Да, бежать определённо поздно. Хотя бы потому, что часы бьют за двенадцать. Удивлена? Едва. Рано или поздно — в подобный истоптанный день — это должно было произойти, Пенелопа убеждена. Хочется думать, что всё, принадлежащее Кёлен, было выскоблено, выбелено, вымарано даже из дырявых глубин клокочущего сердца. Это тогда не знала, как искать её, куда податься. А сейчас иначе: новая глава собственного романа, другие люди, цели и заботы. Сейчас, пусть и прохладно, дышится легче. Но коридор, кажется, всё так же пропитан блядским вишнёвым парфюмом. И, на самом деле, он ещё глубже — под кожей, в венах мешается с кровью. Рвущее чувство, когда оказываешься на том месте, где был счастлив. Где какой-то хороший человек, который уже стал тебе родным, улыбался и смеялся над разлитым чаем. На кухне, кроме новых, ранее ей неизвестных рождественских украшений не находится ни души. Вассерфаль, мечтающая не больше, чем о кружке горячего чая, ставит кипятиться воду, но прислушивается. Из душа доносится шум, порой можно уловить сценическое кряхтение и это злополучное "мяу", если что-то идёт не так. Пенелопа с призраком веры в лучшее заваривает ромашку, после чего устраивается в близстоящем кресле и начинает ждать. Греет руки о керамику больше, чем пьёт содержимое — напряжение постепенно растёт, ржавым металлом перекатывается внутри. Ей бы закурить, да лишнего желания двигаться нет. Оживший на пару процентов телефон вибрирует, и брюнетка, выцепляя его с особой скоростью, зарывается в бестолковую информацию с головой. Она концентрируется на всём, лишь бы не думать о человеке, который по всем аспектам незаконно находится где-то совсем близко. Посидит ещё немного, а затем отправится спать. Она ведь не ждёт. Ей вообще всё равно. Всё равно же, да? Но сердце на дне с грохотом ухает, когда дверь открывается. Пар облаком разливается по пространству, и из него, будто под спецэффектами, выскальзывает блондинистая макушка. Затем различимо становится и всё тело: девушка, обёрнутая в одно махровое полотенце, тихо прикрывает дверь и не сразу оборачивается в сторону хозяйки. Она выглядит такой свежей и уставшей одновременно — мокрые белоснежные пряди, впалые щёки, слегка розоватая после горячей воды кожа и блестящие серостью осенних дождей глаза. Пенелопа не может оторваться. Блондинка медленно, будто бы нерешительно, но обращает на неё внимание. Она напоминает спичку, огонёк которой спугнуть проще, чем кажется. Иррациональная картинка обращается в реальность — каждый чёртов изгиб, каждый поворот линий. Девушка тупит взгляд, и мысли её кажутся непростительно громкими. Делает первый шаг, второй. Преодолевает пропасть расстояния совсем просто, равняясь с брюнеткой в тот момент, когда та этого не ожидает. Пути сходятся вновь, ветки метро пересекаются. Камера фокусируется на чём-то второстепенном, что так близко. Оно становится неотъемлемым. И никто не расскажет Вассерфаль, что объектив настраивается вручную. Пенелопа скучает. Понимает это не сразу: пока не встречается с этим взглядом. Пока не пробегается глазами по лицу, не захватывает аккуратные, выточенные из гранита черты. Прошло достаточно много времени, много счастливых моментов, где казалось, что больше не вспоминает. Жила жизнью, где и без неё хорошо. Провожала закаты и встречала рассветы. Бегала под дождём с букетом полевых ромашек, наслаждаясь моментом. Ходила в лес, а рядом был чистый берег с кристальной водой, как они когда-то хотели вместе. Гуляла по парку аттракционов и ела сладкую вату, однако не вспомнила о том, что в этом нуждались обе. Поменяла имидж, начала больше читать, заменив сообщения на страницы книг. Тоска стала ей жизненным спутником. Но у каждого приключения есть свой конец. Какой бы хорошей история ни была, ты не торопишься плакать и засыпать, а начинаешь что-то новое. Они стали чужими, и это, наверное, получилось принять. Так почему сейчас, как никогда, слышен треск льдов? Кёлен подходит вплотную, тянет к ней руку в безмолвной просьбе. И девушка соглашается. Она, робко отвечая, поднимается, становится ещё ближе. Уже непозволительно. Казалось. Однако Кейт идёт дальше: переплетает пальцы и в дрожащих объятиях прижимается к Вассерфаль. Где-то на фоне лопается хрусталь. Что из этого выйдет? Ведь вряд ли подобные импульсы приведут к умозаключению, расставят знаки препинания в предложении. А Пенелопа доверчиво льнёт. Рассыпается на атомы, когда зарывается носом в когда-то родные локоны. Она впитывает тепло кожи, слышит биение сердца. Своего ли? Скорее их общего. Наверное она совершает грубую ошибку. Может быть она обязана оттолкнуть, не должна желать этого. Не просто не должна — не имеет права. Но сейчас девушка готова пожертвовать всем ради того, чтобы остановиться, перестать бежать. Она готова на всё, чтобы в эту минуту просто вернуться на пару шагов назад: принесёт в зубах сокровища со дна Марианской впадины, лишь бы в эту морозную ночь не остаться одной. Нет слёз, нет улыбок. Голые чувства, притяжение. И нет того, кто способен ему противостоять. Так волнительно: собирать себя по частям, возвращаться к тому, что нравится. Постепенно. Сначала, просто прислушиваться к маленьким желаниям по типу еды на день или имеющим творческую основу. Собираешь по частям себя. То, что было. И воэто так волнительно: собирать себя по частям, возвращаться к тому, что нравится. Постепенно. Сначала, просто прислушиваться к маленьким желаниям по типу еды на день или имеющим творческую основу. Собираешь по частям себя. То, что было. И вот, оп - снова видишь красоту мира вокруг. А затем, после одного неправильного решения, возвращается на исходную точку. Но об этом думать совсем не хочется. Кейт мнётся. Полотенце, предательски соскользнув, оказывается на полу. Ей, обнажённой и телом, и душой, остаётся крепче прижаться к Вассерфаль, едва ли не раствориться в ней. Пенелопа понимает: девушка, затаив дыхание, ждёт пощёчины. Морально её воспринимать всегда труднее, чем физически. Пальцы брюнетки оказываются на подбородке Кёлен, обхватывают его и приподнимают, отчего девушки встречаются точно нос к носу. Сердце заходится в бешеном ритме; девушка чувствует, как оно бьется о грудную клетку, и звук этот кажется до того оглушительным, что она боится, как бы блондинка этого не услышала. — Я не сдержалась. Прости. — будто оправдываясь бубнит старшая взволнованным голосом. — Не в новинку, — и Пенелопа чувствует, как вторая вздрагивает. Её прошивает насквозь. Ещё немного, и скрутит пополам. Но её не отпускают. Терпи, говорят; сама виновата. Палец скользит дальше, от подбородка к шее, прижимается к точке пульса наверху. Вассерфаль чувствует, как быстро бьётся сердце, улыбается немного самодовольно. Кейтлин не может сдержать себя и не метнуться взглядом к губам напротив неё, к устам с мелким, но четко видным шрамиком. По спине Пенелопы пробегаются мурашки, когда та сталкивается с глазами ; такими голубыми глазами, такими, как и всегда, проникновенными, глубокими, с плескающимися внутри чертятами. Она и сосчитать не в силах, сколько раз млела от этой категорически дикой пронзительности. Смотрит и всё больше понимает, что не в силах держаться. Кёлен такая до одурения прекрасная, невероятная и сильная, что в физическом, что и в моральном плане. Такая несчастная, если вспоминать её тяжелый жизненный путь, такая отчаянная и продолжающая бороться. И пусть натворившая глупостей, вонзившая мачете в спину. Кейтлин же думает, что младшая заслуживает всего мира; она знает, что та заслуживает всего мира. И пока все эти мысли комом катятся по сознанию Кейт, сама Пенелопа напористо прижимается к её устам, выбивая способность трезво оценивать обстановку напрочь. Руки прибивают к себе с ощутимой силой, скользят по талии, поглаживая спину. Блондинка ответила не сразу, но втянулась в процесс быстро, перехватив инициативу. Её взгляд полуприкрыт и затуманен, когда она сквозь ресницы видит едва заметные веснушки на щеках младшей. Поцелуй больше напоминает первый — горячий, волнительный до головокружения. Девушки не разрывают его долго, совсем не чувствуя недостатка воздуха. Пенелопа, прижимая еще ближе к себе, негрубо и несильно стискивает пшеничные локоны, но сама вздрагивает, когда вторая слегка прикусывает её нижнюю губу. Отпускать не хочется — наоборот, сгрести бы к себе, не потерять снова. — Мне.. — тихо шепчет пересохшими губами Кёлен, закрывая глаза. Ей тошно, как было бы тошно другому человеку от осознания, что теперь он проклят метаться между двух огней, пока не сгорит дотла. — А мне рано вставать, — Вассерфаль, немного отстранившись, поглядывает в сторону спальни. Звать не нужно: обе знают, что сегодня останутся вместе. Уже в постели души нараспашку, сердце к сердцу вновь. Уставшие, истерзанные друг другом — знают, что для справедливости нет окольных путей. Но сегодня...хотя бы сегодня можно сделать маленькое исключение и наконец отогреться. На ещё какой-нибудь год вперёд. Пенелопа утыкается блондинке в плечо, сворачивается калачиком. Это её личное поражение, но это поражение — лучшее, что она может найти среди своих унылых будней. Кейтлин, поглаживая, держит её руку. Успокаивает то ли себя, то ли зеленоглазую девчонку рядом.