калейдоскоп чувственных травм и мы

янтарный закат обнимает ближайшие здания. спустя пару минут небо затянется фиолетовым, а город окончательно уснёт. феликс ворочается в кровати, пытается принять удобную позу, но всё зря. в бок врезается блестящий фантик от чипсов. ему нельзя солёное и вредное, но если тайно, то кто узнает? кончики пальцев холодеют, хотя за окном середина июля. сквозь пол слышны крики детей с первого этажа, что не хотят спать. как же феликсу повезло, что он уже взрослый и в свои шестнадцать имеет полное право не лежать в палате с мальками. он наконец устраивается в постели и смиренно ждёт. одиночные палаты ни у кого не вызывают восторга, но, в случае феликса — везение. у него личные медсестры, мясные котлеты и холодный компот, приятно обжигающий горло в жару. у него проветривание с возможностью полностью распахнуть створки, получасовые концерты по магнитофону без очереди и даже тетрис, где за полное прохождение уровня покажут мультик. мысленно он благодарит родителей за деньги, но презирает за беспомощность. высокий презентабельный мужчина и его карманная жена не навещают сына, думают о нём, когда приходит счёт за больничный рай. «ну и ладно» — всегда думает мальчик. феликс попадает в больницу по случайности. бывало шрам не заживёт и загноится или дворовая войнушка перерастёт в битву с самим собой до скорой помощью с мигалками. за каждый проступок мальчик получал по темной макушке, ведь: «зачем ты сбегаешь к нищебродам? тебе дома плохо?» и родителей совершенно не волновали ссадины, порезы, раны, гнойники, волдыри, ожоги и инфекции. они переживали за свою репутацию, ибо: «что скажут люди? ты сын привилегированной семьи!» говорят много, особенно это и прочие бредни, что интересны только взрослым. феликсу же кажется, что рано вырастать тоже неправильно. смотреть на изумрудные затылки деревьев из окна верхнего этажа, наслаждаться призрачной луной на голубом небе, ловить в кулаки белёсые одуванчики — лучше, чем быть ответственным за жизнь. проще. в палате тихонько воет магнитофон, неизвестный композитор перебирает пальцами по клавишам. мелодия выходит нервная, а ожидание чувствуется лёгким ветерком по коже. открытое окно впускает внутрь тёплый летний воздух. осталось подождать пару часов, пока не наступит полночь и не рассветёт. феликс приподнимается на локтях, кладёт подушку под больную поясницу и полулежа смотрит на дверь. на ней висит записка с графиком: «8:00 — подъем на процедуры, 9:00 — завтрак, 9:30 — уборка палат, прогулка на улице, 10:30 — свободное время, 13:00 — тихий час...» мальчику расписание напоминает каторгу. жить по правилам и чёткому распорядку, слушаться систему и покорно кушать с ложечки. не скучно ли? а если нарушить эту закономерность? например, пойти на завтрак в 8:00, когда остальные только встают. привычные добрые поварихи будут в ярости, ведь их план сбит, а феликсу за это весь день придётся ходить голодным. видимо, не везде приветствуется свобода действий. феликс подгибает колени под себя и садится на мягком матрасе. остаётся примерно час. створки слегка ударились друг об друга, намекая, что ветер усиливается, а запах ушедшего июня настигает душу. мальчик осмотрел совсем небольшое помещение. койка прекрасно сочетается с пижамой в полоску, что висит на нём. тумбочка и небольшой прикроватный коврик кажутся безликими, даже сравнить не с чем. в дальнем углу справа раковина — мраморно-пустая и бесполезная. а слева плакат о вреде курения. странно, что мёртвые лёгкие напоминают родительские говяжьи стейки, но никак не страшные последствия. «рисовали бы хоть черными» — думает мальчик и растирает глаза ладонями. немного клонит в сон, но нужно держаться, каких-то десять минут и можно уходить. в палате заметно посветлело. фиалковое небо призывно стучит в открытые окна на всех этажах. стали слышны одинокие машины. солнце боялось показываться, лишь кидало редкие лучики, напоминая, что оно существует. луна снова стала призраком утра, а на улице тихо, немного холодно и одиноко. феликс посмотрел на часы, что висят над дверью. ровно три часа ночи-утра, пора выдвигаться. он спустил ступни в мягких шерстяных носках на холодный полимерный пол и бесшумно подкрался к стулу у окна. стягивая с себя пижаму заключённого, мальчик мечтает поскорее выскользнуть из больницы. феликсу пришлось ещё пару минут помучаться со шнурками, с ремнём на брюках и с поиском большого свитера. тот оказался под стулом. в летних кроссовках трудно оставаться тихим и незамеченным, они скрипят при каждом шаге, выдавая владельца. маркерные рисунки от балды ситуацию не красят. зато кроссовки ещё как. выругавшись на свою глупость, он снимает обувь и на своих мягких носках продолжает движение. дежурные медсестры спят, охрана тоже. повезло, в этот раз обойдётся без скандала. тяжёлая входная дверь такая скрипучая, но сегодня, словно подчинившись, молчит и покорно пропускает. как мило. сесть на холодный бетонный фундамент, чтобы завязать любимые кроссовки — обязательное дело. в мокрых от росы кустах что-то копается. закончив с обувью, феликс уверенно направляется к зелени и без раздумий ныряет внутрь. кто-то тихо ахает и зажигает маленькую свечку. — ты мог убить человека своей неожиданностью. — и тебе привет, хенджин. мальчик хватает собеседника за шею, обнимая, как виноградная лоза, садится на колени к хвану и прижимается всем телом. феликс очень скучал. свечка падает на траву и гневно шипит, источает недовольство. стало чуть темнее, но это совершенно не важно. мальчик льнет к хенджину всё ближе и не может опустить. просто не хочет. — ты меня задушишь, — говорит парень. — но я не против. — куда сегодня? — можем сходить на крышу, оттуда больше шансов коснуться неба. — не сегодня, — возражает мальчик и тянет собеседника за собой. он падает спиной на колючую траву, поясница острой резью напоминает о том, что больна, но тепло чужой футболки спасает. можно сравнить его с бензодиазепинами. хван ни минуты не возражает, лишь молчит и ложится на маленького хрупкого феликса. ребята познакомились давно, в одну из вылазок в мир простых душевных людей. в тот день хенджин бежал со своей компанией беспризорников от участкового и врезался в феликса, оставив тому шрам на брови. тогда они схватились друг за друга руками и до сих пор не могут отпустить. — будем просто лежать? — спрашивает хван, окуная пальцы в смоль чужих волос. — можем не просто лежать. феликс меняет их местами. теперь он может свободно улечься на грудной клетке хенджина да почувствовать ненавязчивый аромат бензина вкупе с кофейными зёрнами. сверху парень кажется красивее небесной бесконечности. его волосы путаются с травой, вяжут полотна разноцветных подставок под чаи. а хван светло улыбается и щурится, делая немой комплимент ли. он кажется чем-то невероятным, простым и таким родным. лучше денег, безграничных возможностей и гордого одиночества. с милым рай в шалаше, в кустах, в гараже, да где угодно. хенджин убирает руки в карманы черных брюк и покорно ждёт. из-за молчаливой улыбки, тот походит на блаженного, но подходит для блаженства. феликс встаёт на руки и сгибает их в локтях, сокращая расстояния между их лицами. но он совершенно забыл про больную поясницу, что больше не намерена терпеть издевательства, поэтому подводит в самый романтичный момент. ли глупо падает на лицо хвана и впечатывается в чужие губы. да, так и задумано, но выглядеть должно было романтичнее, чем вышло на деле. быстро опомнившись, феликс опирается ладонями о землю — в руку глубоко впивается осколок разбитой бутылки — и отрывается от занимательного занятия. — так и было задумано, — произносит мальчик, заглядывая в глаза. те смеются. — искренне верю. хенджин, недолго думая, берёт ладонями худое больное тельце и подминает под себя. на лице темноволосого пациента спокойствие, ведь он знает каждое действие, что может совершить парень напротив. тот целует в обе щеки, легонько в нос и падает на траву рядом. хван на ощупь находить мокрую руку феликса и пачкается в чужой крови. так привычно, что безразлично. — может пройдёмся? — спрашивает хенджин. — у нас осталось не так много времени. — хорошо, только недалеко. парни встают, не расцепляя рук, и движутся в сторону калитки, что настежь распахнута. сразу видно чьих рук дело. солнце просыпается, лениво вылезает из-за горизонта и освещает улицы. шаркая кедами по асфальту и собирая клубы пыли за спиной, хенджин уверенно ведёт своего парня за собой в никуда, шепча о новых странностях: пьяница-отец не возвращается домой уже неделю, мама садится на лёгкие успокоительные... — а где лёгкие, там и тяжёлые. — а где лёгкие, там и сердце, — возражает феликс. — всё будет хорошо. — если бы. — могу стащить ей горстку таблеток-улыбашек из палаты малышни. хван смеётся открыто и нежно, а у ли разрывается сердце и он улыбается. они возвращаются в сторону больницы. солнце полноправно сияет на голубоватом небе, где-то перекликаются соловьи. у хенджина гранатовые щеки из-за кусачего светилы и реакции организма, а у феликса полиэтиленовые губы — блестящие, белые и ненастоящие. — тебе снова стало плохо? — спрашивает светловолосый парень и трепетно целует на прощание в безжизненные губы. — это пройдёт, ты только приходи почаще, иначе совсем зачахну. — вряд ли я когда-то решусь оставить тебя одного. феликс снова прижимается всем телом к тёплому хенджину, страдающему аллергией на солнце. он чувствует, как размеренно бьётся чужое сердце. хочется и его обнять. но всё, что ли успевает на прощание — невесомо погладить по щеке и унестись внутрь. дверь снова ноет, впуская в обитель больных детей. пахнет хлоркой, а значит уборщицы уже проснулись и преступили к своим обязанностям. чтобы не раскрыть себя, мальчик снова снимает летние кроссовки, подцепляет их пальцами и уносится в палату, чтобы доспать свои четыре часа и увидеть во снах хенджина. и совсем наплевать, что медсестры отругают за новую рану, за грязную обувь и за безалаберность...