Комната в конце коридора

      Днём, во время съёмок, мы болтали без умолку. Хёнджин израсходывывал весь свой словарный запас, а Джисон изобретал всё новые и новые заковыристые каламбуры, бесконечно веселя Бан Чана. Минхо с восходом и заходом солнца оставался заносчивым почти-пожилым, Чанбин усердно притворялся младшим, Чонин скептически оглядывал каждого, а я присоединялся к его напускному равнодушию. Мне не пристало высказывать эмоции, но Феликс от задания к заданию, доставшемуся от стаффа, сменял столько выражений лица, что я не мог сдержать улыбки.       Было громко. С утра и до позднего вечера, пока камеры, наконец, не выключали, и менеджеры не отвозили нас назад в коттедж, где мы жили ввосьмером. Уставшие, мы едва перебирали ноги и молчали, общаясь друг с другом взглядами и кивками. Шумели тарелки, когда их мыли, вода в раковине, и скользящие по полу стулья. Цокали выключатели, мычали раздвижные окна, мелко шипела музыка в больших джисоновых наушниках.       Так странно было видеть их молчаливыми, безмолвными. Впрочем, такими они были недолго — затем ложились спать в своих комнатах на втором этаже. Как правило, спящие не издают громких звуков. На утро всё начиналось заново, и наш дом на берегу моря наполнял привычный гомон. Как на детской площадке, были и визги, и крики, и смех, и ругань — и все звуки, на которые только способны люди. Я так привык к этим орам, что с приходом ночи чувствовал, как слух мой обостряется и делается почти совершенным, будто у летучей мыши.       Поэтому я не мог не услышать, как в коридоре на втором этаже скрипела дверь дальней комнаты. Среди ветра, гулявшего за окном, мягких раскатов прибоя, шёпота набегавших на скалистый берег морских волн, этот скрип ощущался неестественно, искажённо, глупо и дерзко. Дверь звучала монотонно и только единожды за всю ночь, но раздражала меня так, что я порой хотел выйти в коридор и с силой захлопнуть её — чтоб заткнулась в конце концов и не рушила мелодии острова. Но я не поднимался. Зажмуривался, считал до ста, концентрируясь на внутреннем голосе, и засыпал.       Дверь скрипела в первый день, во второй, третий и четвёртый — исправно, как часы. Казалось, никто, кроме меня, этого не замечал. Даже Минхо, в чью комнату громкая дверь вела, не придавал шуму никакого значения.       — У тебя дверь шумит, — сказал я ему, когда на пятый день нас вновь гримировали для съёмок эпизода. — По ночам.       — Да? — безучастно откликался Минхо. — И что с того?       — Громко, — ответил я.       — Закрывай дверь плотнее, Минхо, — попросил Чан, отвлекаясь от визажистки.       — Моя дверь мне не мешает, — пожал плечами Минхо, повернулся ко мне, вскинув брови, порекомендовал: — А ты спи покрепче, как все мы, Сынмин, и не слушай, у кого что скрипит.       Я фыркнул, промолчал. От Минхо никогда ничего не добиться: он под дулом пистолета не согласится на чужие условия в открытую.       День прошёл как обычно, и сумерки наступили так же — по-тихому, незаметно, крадучись; закрыли дом темнотой и морскими шорохами за стёклами. Звуки вовне отдалились от меня, отчуждённые сегодняшними словами, и я вдруг последовал совету юродивого старшего коллеги: вслушался в ход электронных часов на тумбочке. Внутри шумел механизм, староватый, с начала двухтысячных, зелёный циферблат разменивал минуты с особым шипящим щелчком, которого я не замечал прежде, и мне показалось это отличной заменой традиционного счёта перед сном.       Под щелчки часов я услышал ветер за окном, будто бы он бился в стёкла ожесточённо, а затем нежно, как мог только летний бриз. Жалко стало, что форточка закрыта; кондиционер гудит хуже — подумалось мне. И подумалось: кондиционер в моей комнате гудит громче, чем скрипит дверь в чужой.       Я закрыл глаза. Стук сердца и глубокое дыхание. И всё — громче скрипучей двери. И уснул.

***

      Она проскрипела, приоткрывшись, без шести минут час ночи, и закрылась. Металлически прошелестел замок, пустивший щеколду в предназначенное для неё отверстие — так завершилась ария несмазанных дверных петель. Хлóпок коснулся половиц беззвучным падением снега. Через пару мгновений пружины матраца прогнулись, глухо прошуршал текстиль.       С губ сорвался первый выдох, оглушительным оказался первый вдох, и они смелым разграничением тишины положили ей конец.       По ночам в доме южнокорейских артистов на Чеджу, где они снимали очередное шоу для фанатов, никогда не было тихо — ни в один из дней.       — Закрыл, чтоб не скрипело? — хмыкнул Минхо, скользнув тёплым дыханием по чановым ключицам. — Как советовал мне?       — А ты не послушал, — Чан притянул Минхо, укладывая его голову на свою грудь поудобнее.       Возня по кровати наделала столько шума, что Чан удивился: почему из всего, что можно было услышать, Сынмин слышал только скрип открывающейся и закрывающейся двери?       — Упрощать жизнь Ким Сынмина? Ещё чего, — пробурчал Минхо. — Ты бы тогда приходить перестал, раз такое дело.       Чан мелко захохотал, утыкаясь носом в копну тёмных волос, вдохнул глубоко, прикрыл глаза. За дверью этой комнаты его всегда наполняла неведомая сила, и он, утомлённый за день бегом, бормотанием и обществом, находил покой в комнате в конце коридора, за невыносимо скрипучей дверью.       — Усни мне тут, — Минхо щипнул Чана за бок, и тот ойкнул от неожиданности. — Историю не рассказал со вчерашнего дня. Взял и вырубился.       — Разбудил бы.       — Вот это ты умный.       — А чего не стал?       — Ну, уснул и уснул. Значит, не сегодня, значит, потом договоришь. Вот сейчас, например.       Чего уж там Чан рассказывал, он не особо помнил. Всякий из разговоров сливался в сладкую дремоту, лёгкую, перетекающую в ласковый сон, мягкий, как вата, приятный на ощупь, как акрил.       — Ты меня сегодня долбанул по плечу. Всю память отбил. Как я вспомню?       — Ещё и я виноват… Спать надо нормально, чтобы всё помнить.       — Контролируй получше мой сон, — Чан положил широкую ладонь Минхо на спину и водил медленно вверх-вниз по выступающему позвоночнику. — Чтобы стало заметнее, знаешь? И все удивились.       — Не хватало ещё слушателей с коридора.       Вновь — засмеялся по-доброму, тихонечко, чтоб не слышно, и губами коснулся лба Минхо, как бы успокаивая, откатывая назад, сообщая: «всё хорошо». Минхо настойчивее Чана, активнее, поднял голову вверх, когда Чан собрался запечатать ещё один след, и поцеловал его шумнее, чем следует.       — Так хочешь потише или погромче? — вопросил Чан в поцелуй.       Минхо коснулся носом носа Чана и улыбнулся.       — Можно и погромче. Тогда скажу Сынмину, что много ворочался ночью. Кошмары снились — он, то есть. Для шестерых ночи на Чеджу были тихими. Для двоих — самыми звучными, гласными и пронзительными.