декабрь, бабочки и кошачье сердце.

“но же мир вокруг не может вмиг стать чёрно-белым” – абсурд. может. более того, он таким будет. если проиграть, сдаться, упасть на колени перед совсем никого не жалеющей жизнью – ей бы только насмехаться, смотреть, как перед ней страдают отчаянно, молят о пощаде и капле любви в свою сторону. а рядом с ней, как иронично, – её верная подруга судьба. скалится, заливисто смеётся,смотря на чужие слёзы. ведь страдания людские для неё – неприкрытое веселье среди пирушки разбитых людских душ. и гонхак знает это. он бы плакал – кричал что есть мочи, срывая голос. бесполезное занятие, на которое импульсивность подталкивает, просит совершить глупость, предлагает худшие варианты решения задач – лишь бы из этого ему не выбраться, вязнуть, тонуть, пока серая масса пустых глаз головастиков, в которых люди превращаются, следили удивлённо за погибающим, человеком, в ожидании пополнения рядов тел бездушных. ему душа важна. в ней то самое, что делает его человеком. в ней, маленьком огоньке, замкнутом в груди крепкой, то самое, что даёт силы любить. то самое, что говорит простить. то самое, что умоляет вернуться домой, в опустевшее место, где даже сотня безделушек, купленных на праздничных ярмарках и барахолках оказались не в силах заполнить явную пустоту. в его душе цветы распускаются, заплетают всё пространство жадно, пускают острые лозы по венам, артериям, всё дальше по телу, пробираются сквозь стенки кровеносных сосудов, впрыскивая ему в кровь яд – глупую надежду на то, что всё поистине может стать лучше. если бы такой яд правда работал, то он бы уже как несколько месяцев не дышал. за последние месяцы сладкий обман стал панацеей – сейчас он проснётся, а за окном то самое утро. нет, даже днём раньше. а ещё лучше и вовсе за год до того происшествия. сейчас он проснётся, потянется лениво – а в кровати рядом сопят, во сне дёргаясь, то ли от страха, то ли от ярких снов, в которых на месте не усидеть. и так поцеловать хочется, пощекотать дыханием кожу, завернуть в одеяло, чтобы не было холодно, а после только ближе к себе. прижимать, пока не разбудит – но даже так не отпускать. затем завтрак, разлитый на полу кофе и решение испечь печенье потому что за окном уже снег хлопьями падает, как знамение наступающей сказки. а там выходные – смазанные поцелуи в кинотеатре на последнем ряду, словно подростки в дешёвом сериале от нетфликс, и переплетённые руки, как знамение, чистейшая уверенность, что всё будет хорошо. признания в любви – неловкие, даже спустя столько времени, будто если промолчать, то случится ужасное. будто, если не сказать, то всё растворится, ему не успеют поверить и. . . и за окном окажется холодный декабрь – первый наедине с собой. и сотней безделушек с распродаж, разбросанных тут и там – от них проку никакого, даже никогда, по правде, глаз не радовали. — нет, спасибо. всё в порядке, я справляюсь. врёт – настолько нагло, что уши краснеть начинают. настолько, что, по правде, хочется засмеяться, вслух возразить себе же – ким гонхак, что за глупость ты только что сказал?! но он губу кусает, глотая свои мысли, которые щебёнкой по горлу чкатываются в желудок, обещая его отрпавить сегодня ночью, смешавшись с небольшими приёмами пищи. а после кивает и послушно “угукает” на чужие наставления. на том конце провода – жизнь, настоящая, которая ждёт когда он наберётся сил к ней вернуться. там – жизнь, добрая, которой не всё равно. почему-то. там – за окном – бушует жизнь, частью которой ему больше не суждено стать. всё в порядке. конечно, он справляется. сам. и россыпь болящих на рёбрах бабочек. потому что конец – своего рода начало. и он это знает.