Ядерно-голубое

Мелкая канючит даже тогда, когда, казалось бы, нет ни единого повода для недовольства. — Я хотела надеть зелёные заколки, а не фиолетовые! — Юна, если бы ты не потеряла зелёные, то мы бы, конечно, закололи твою причёску ими, дочь. — Ну мама! Чан устало трёт переносицу, уже представляя, как несущий разруху ураган в лице младшей сестры затащит его на детскую площадку и заставит принять участие в пластмассовом чаепитии, а потом ещё будет гонять по всем этажам детской площадки как того ослика. Мама бросает взгляд в зеркало заднего вида, замечая отразившуюся на его лице вселенскую муку, и как-то непонятно ведёт плечом. Господин Пак (Крис упорно не желает называть его отцом) плавно сворачивает на платную парковку. На игровой площадке их уже встречает тётушка Нарим с тремя своими сыновьями, а на Чана наконец сваливается осознание того, что его ждёт в ближайшие четыре часа. Детский ад, вот что. В течение двадцати минут подтягиваются и остальные гости. Всего за столом собирается около двенадцати детей. Чан налегает на пиццу с колой, стремясь скорее забить желудок, чтобы потом, будучи выпнутым из-за стола, не жалеть об упущенных возможностях, и как раз сгрызает последнюю корочку, когда мама обращается к нему: — Чанни, можешь пойти с детьми на площадку? Нужно за Хысо последить, а то он совсем маленький, его может кто-нибудь зашибить. Двухлетнее чадо четы Ли слёзно утыкается в материнское плечо, и Чан в душе не ебёт, зачем его так настойчиво пытаются оторвать от родителей и всучить в, без сомнения, надёжные руки (но чужие! Чужие!), но против ничего не говорит, заведомо зная, что покой на сегодняшний вечер ему точно не светит, как и в любой другой день, когда он попадает на семейные тусовки-дни рождения-годовщины, не обходящиеся без кучки раздражающих спиногрызов. Плохо быть единственным старшим, ой как плохо, это ему известно хорошо как никому другому В детской комнате светло, много ярких пятен и абсолютно бесконечный лабиринт этих многоэтажных комнаток-кабинок размером метр на метр, в котором если не пригнёшься вовремя — схлопочешь шишку, не увернёшься от несущегося без тормозов урагана конечностей — окажешься поваленным навзничь, не заметишь вовремя ступеньку/чьё-то раскинувшееся на полу тело/внезапное препятствие в виде какой-то игручешной еботы — рискуешь схлопотать пару гематом. Такие места просто не созданы для здоровых лбов под метр семьдесят, но кого это волнует? Чан в принципе не ожидает ничего нового, просто перекрещивается с замершим сердцем, когда замечает, что Хысо даже не смотрит в сторону многоэтажной зоны, а начинает возиться с пластмассовыми мотоциклами, и молится, чтобы тот не воспылал внезапным интересом к кишащей орущими чудовищами херне. — Привет! Я тут кто-то вроде аниматора, можешь оставить ребёнка на меня. — Что? — Чан с удивлением поднимает взгляд на остановившегося подле них с Хысо паренька и первым, что он успевает обработать, становится не чужая фраза, а мысль: «Чёрт, он слишком светлый». И это относится отнюдь не к бледным джинсам или свитеру пастельного тона, и не к ярко-синим волосам. Бан сглатывает, наблюдая за опускающимся рядом сотрудником, доверительно обращающимся к малышу с просьбой показать ему игрушки и спустя какие-то жалкие минуты уже находящего общий с ним язык. Угрюмая складка, пролёгшая между бровями, разглаживается, и Хысо наконец перестаёт строить моську на грани слёз, вдруг погружаясь в игру. И Чан его, на самом деле, понимает. У незнакомца до жути тёплые глаза и розовый свитер, а как всем известно, розовый цвет успокаивает и напоминает о материнском тепле и всей подобной шушере. Ну, наверно. Он где-то статью про это читал. — Как тебя зовут? — Я Феликс, — парень протягивает ладонь для рукопожатия, пока другой треплет тёмную макушку Хысо. Чану приходится представиться. — Ну, ты, наверно, можешь идти, если хочешь. Я обо всём позабочусь. Бан сначала на радостях чуть было не начинает кивать болванчиком, соглашаясь и представляя, как приятно будет покинуть место концентрации детского безумия, а потом вдруг с сомнением оглядывается на пошедший ходуном домик, в котором пытается спастись от преследования сумасбродная Юна. Становится как-то совестно. Хотя, казалось бы, в кои-то веки традиционно его работу так любезно предлагают разделить, этим грех не воспользоваться. — Да ладно, я и так хотел с ним повозиться, всё-таки, так редко видимся. «Прости меня, Боже, ибо я согрешил». Его не позволяющая скинуть с себя ответственность совесть когда-нибудь доведёт Чана, это точно. Ухмыляющийся Феликс, видимо, считает так же. Сначала ничего не происходит: они, как и прежде, просто сидят с Хысо и пытаются развлечь его часто утекающее с одной вещи на другую внимание; Ли мило сюсюкается с ним, улыбаясь невыносимо искренне, а потом рядом каким-то неведомым образом оказывается крикливая орава детей. Чан ощущает себя неожиданно профнепригодным, потому что ни одна живая душа не тянет его играть в прятки, вторая условная не цепляется за штанину в попытке вскарабкаться, а третья, например, не просит покатать на спине. А всё потому, что в этом тонет Феликс. — Феликс-хён, пойдём с нами, мы тебе тако-ого большого крокодила покажем! — Не слушай их, оппа, они врут, это не крокодил! — А вот мы и не врём! — Хён, давай в догонялки? — Врёте! — Нет, лучше в «Тише едешь — дальше будешь»! У Чана натурально идёт кругом голова. Ли одаривает его вопросительным взглядом, мол, отпускаешь? Или лучше Хысо подстраховать? А Бан Чан кивает, следя за оживившимися детьми. Те совсем не теряют в своей раздражительности, крикливости, но он замечает, что они будто становятся сговорчивее, что ли? Это кажется чем-то немыслимым, но так и происходит: Феликса хотят слушать, с ним хотят играть. Он выглядит органично в окружении этого детсада. А Чан ловит себя на мысли, что у него передозировка соплей от пасторальности картинки. Через полтора часа мама зовёт всех за стол — поздравлять именинницу и разрезать торт. Юна с первой попытки задувает пять свечей, забавно жмурясь, когда загадывает желание, а потом они все снова срываются на площадку: там интереснее и веселее. По окончании празднования, когда на улице светло не от солнца, а от неоновых огней, снежинки запоздало устилают тротуары, и шапка нахлобучивается на голову только так, Чан сгоняет своих беспризорников в стайку и помогает определить, где чьи ботинки завалялись, но прежде — чувствует острую нужду попрощаться с местной «нянькой». У него вообще мыслей ноль, почему это спонтанное желание вообще появляется, и потом, когда вместо того, чтобы прилежно писать сочинение на понедельник или делать номера по математике на вторник, и даже после, когда проходит вся школьная неделя, воспоминания о прошедшем дне рождения совсем не истираются из памяти, Чан объясняет новое для себя состояние очень легко и по-детски наивно для выпускника, возможно. Просто у Феликса эта вымораживающая улыбка всепрощения и кошмарно тёплые руки.

❄️

Сначала он оказывается в этом торговом центре по делу — нужно купить подарок маме на годовщину. Чан общаривает все магазины, бездельно слоняясь по этажам, а потом ему стукает: парфюмерный! На выходе, помимо блеснувшей скупой мужской слезы по поводу разорённого кошелька, загорается ещё и неожиданное желание пойти наведаться на знакомого работничка детской комнаты. Не тратя времени даром, он спускается на первый этаж и устраивается за протянувшейся около широкого стекла барной стойкой. Феликса высмотреть почти не получается: он то скрывается среди раскиданных плюшевых игрушек, то исчезает в лабиринте, но даже так любопытство немного утихает. Через пару дней он вновь находит себя на том же месте. Возможно, его находит и Феликс: в какой-то момент парню мерещится, будто нянька местного разлива бросает на него случайный взгляд, но он точно сказать не может. Чан так внятно и не объясняет себе, зачем явился. В следующий раз за ним увязывается Юна, и это впервые в жизни оказывается ой как на руку: Чан будто невзначай наносит визит в знакомую до последнего пластмассового блюдечка и пушистого медведя детскую комнату, оставляя свою мелочь на попечение тамошнего воспитателя. И кусает локти от досады: в этот раз на рабочем месте не знакомая веснушчатая мордашка, а какая-то девушка с узким овалом лица и собранными волосами. Чан сдерживается из последних сил, чтобы не закатить досадливо глаза, и мирно присаживается за стойку, доставая прихваченный с собой ноутбук и открывая проект по физике.

❄️

В школе бездельничать не получается даже при желании: близящиеся экзамены придавливают всей сопутствующей тягомотиной. Бан исправно является на уроки, сдает доклады с домашками, пишет пробные, проходит все круги уготованного с припиской «лично» для него ада и — ох неожиданность — сдаёт. Подаёт документы в университет, морально готовится к будущим нагрузкам и мало-помалу учит себя отвыкать от бесполезных походов в ТЦ. Без толку, если быть честным. А потом посреди пары по экономике вдруг вспыхивает осознание: он зависает на видимом из окна куске ясно-василькового неба взглядом, и мыслями утекает к тому пареньку. Эта константа действительно слишком прочно въедается в его жизнь, так и норовя что-то сдвинуть, за что-то потянуть, где-то зацепиться, чтобы перевернуть всё с ног на голову. Крис почти не замечает, как это происходит. У Феликса волосы из ядерно-голубого выцветают до чего-то отдалённо напоминающего цвет неба в Канныне, а ещё появляется какая-то натянутость. Он здоровается с ним, как обычно, бросает дежурными фразочками и набирается наглости спросить, не случилось ли чего, но Ли просто скованно тянет улыбку и возвращается в свой детский сад. Бан не понимает.

❄️

Листья совсем уже зеленеют, город тонет в лужах и, как ни странно, оживает, а Феликс меняет уютные свитера на простые футболки. Кристофер просит себя откровенно не пялиться на тощие руки, но в конце концов ничего не может поделать. И, вероятно, это они так срабатывают на него, ну, или весеннее обострение, раз он в кои-то веки не остаётся бездельничать снаружи. — Пойдём в кафе на входных? — Что? Наверно, это была откровенно плохая идея предлагать сходить на свидание человеку в тот момент, когда его в разные стороны пытаются растащить пять пар рук, но отступать уже поздно. Ему надоедает смотреть за тем, как дети пытаются порвать по швам и без того тоненького паренька, и Бан просто шикает на них, грозно ступая вперёд, а те вдруг как-то сбиваются в кучку, прячась за узкой спиной своего «воспитателя». — На выходных, говоришь?.. — Феликс смеётся дурацким низким смехом. Как будто Чан бессмертный. А потом зачёсывает челку назад (это движение скорее выглядит заёбанным, чем томным, но кто заставит его не пялиться?). — А сегодня что, опять важные дела за стойкой? — Как ты… — Господи, фраер, ты тут, мне кажется, чаще меня самого бываешь, как думаешь, не запомнился? — А... ну... Бан щёлкает челостью, не находясь с ответом, и Феликс уже разворачивается, видимо, разочаровавшись, как чувствует крепкую хватку на ладони. — Нет, сегодня дел нет, так ты пойдёшь? — Феликс-оппа, мы хотим играть, когда пойдём игра-ать? — Да, хватит стоять. — Мы хотим в прятки. — Нет, в кто быстрее залезет на горку! — Неправда! Ответом служит быстрый кивок, а потом парня утаскивают играть в жмурки-прятки-догонялки-заморозки-кошки-мышки, словом, Чан остаётся ждать снаружи.

❄️

Феликс с аппетитом вгрызается в сочный бургер, теряя несколько луковых полуколец, а Юна пихает полные щёки картошки фри. Не зря он заказал её с запасом, ой как не зря. Поначалу над столиком повисает молчание: Чан впервые в жизни вдруг забывает все буквы, которым его так трепетно учили в младшей школе. Неожиданно ситуацию спасает сестра: она высыпает на Феликса подробности последней серии Май Литл Пони, а тот слушает с таким интересом, как будто сам мучает этот мультик до потери сознания по выходным, пока никто не видит. Затем им приносят заказ, и за едой уже становится как-то ненапряжнее, что ли, Бан оттаивает и начинает засыпать собеседника наиболее нейтральными вопросами, чтобы не показаться слишком навязчивым, но и не то чтобы ему не интересно узнать, как обычно проходят чужие будни. Он узнаёт о любимом питомце Феликса — кошке по кличке Рю, заболевшей энтеритом. — Это опасно? — На самом деле, не сильно, нам уже прописали лечение, — вымученная улыбка, — Правда, Рю вялая ужасно, но лучше, чем в самом начале — тогда ей ставили капальницы с глюкозой и физраствором. Феликс делится историями с работы, жестикулируя часто-часто и говоря с набитым ртом, словно бы не заботясь о собственном внешнем виде, и ему это до чёртиков нравится. А ещё Чан устаёт выпучивать глаза на людскую наглость и непрошибаемость. — Капец, что, так и сказала? — Отвечаю, я ей говорю: мадам, рабочий день закончился пять минут назад, что вы прикажете, свои дела теперь бросать? А она мне: ну посмотрите двадцать минут, что вам стоит! Одним ребенком больше-меньше, какая разница? Я ей говорю: разница огромная, если часы посещения уже закончились, а она как начала права качать, думал, я там либо от смеха, либо от кринжа свалюсь. День-пизд… — Ли опасливо оглядывается на устроившеюся подле Чана Юну, с интересом разглядывающую что-то в телефоне брата, и выдыхает едва слышно, — …ень… Вокруг слышен гул голосов поздних посетителей, звон заказов, из динамиков играет негромко попса, но Бан без оглядки на всё это совсем безотчётно сосредотачивается на подозрительно явно выделяющихся капиллярах в чужих глазах и начинает догадываться о том, почему парень так выглядит. — Чан-а, дай мне соус! — маленький демон требовательно протягивает ладонь, указывая взглядом на поднос. Ли хрюкает, бросая что-то про её обаяние и харизму, а Чан прикидывает, что скажет их не менее обаятельная мама на внеплановый гастрономический инфаркт своего пятилетнего чуда.

❄️

Долги по учёбе копятся на пару с переутомлением, но он не прекращает звать Феликса гулять. Вырванный из лап судьбы на чистой удаче номер помогает, но с перебоями: парень в большинстве случаев просто отказывает. И Чан его вроде понимает, а вроде нет. На самом деле, он бы сам до себя не снизошёл, но почему-то глаза Феликса, уставшие, но всё ещё до зубного скрежета беззлобные, с каждым разом оказываются пропитаны всё большим доверием. — Рю умерла. Ли отпинывает жестяную банку, жалобно скрежещущую по разбитой плитке, а Чан не совсем понимает, как так получилось, что секунду назад они посмеивались над стайкой пузатых голубей, а сейчас он не может поймать воздух. Феликс, отвернувшийся в сторону подёрнутого тиной пруда, ничего как будто и не говорил, идёт всё так же бодро и перешагивает через пробивающиеся зеленью разломы. — В смысле?.. — Это немного долго рассказывать. — Я терпеть не могу долгие истории, но… — Ли удивлённо икает, когда чувствует хватку на предплечье и оказывается утонувшем в карамели чужих глаз. Она кипит, облепляет его тело, оставляя ожоги, засыхает коркой, а у него совсем вышибает воспоминание о закончившемся месяц назад пантеноле. Он хрипло прокашливается и тихо начинает: — Ей уже было лучше, я думал, что ещё чуть-чуть, и она выздоровеет. Но потом стало совсем пиздецово, я тупица ещё помедлил, не повёз сразу в ветклинику. Потом хватился, понял, что что-то не так… — слёзы блестят уже вот-вот, и Чану кажется, что убитый парк на окраине города — хреновое для таких разговоров место. Феликс шмыгает носом подтверждающе, а ещё морщится от вонзающегося иголками в лицо ветра. — Врач на осмотре сказал, что она подхватила где-то иксодового клеща, переносчика пироплазмоза, что состояние нестабильное, но вероятность предотвращения заболевания есть. Там ей ввели сыворотку, — Ли трёт рукавом кофты глаза. — Утром она умерла. Гудки машин едва проникают в парк, боясь нарушить его замшелый покой, людей вокруг нет и в помине не было; Бан потерянно проводит по волосам, всё ещё до конца не осознавая. Было живое существо, просыпалось каждый день в одной с Феликсом кровати, ластилось к нему доверчиво на фотографиях и радовало хозяина лишь фактом своего пребывания рядом. Всего пару дней назад ему прислали селфи, с которого в камеру улыбались (без шуток) две мордашки, и обе – кошачьи. Да и как тут не улыбаться, когда родной человек рядом, и болезнь, морившая тело долгие дни, вот-вот должна отступить?.. Чан никогда не терял любимого питомца — у него их не было ровным счётом — и он просто не представляет, как себя должен чувствовать младший, который, казалась, четверть их общего времени посвящал болтовне о Рю. Он бы никогда не подумал, что эмпатия — это его отличительное качество, но сейчас, когда у самого к горлу подкатывает ком, по-другому охарактеризовать просто не получается. Что ему нужно сделать? Как себя вести вообще в таких ситуациях? Ли не выглядит так, будто готов кинуться в его объятия и прорыдать в плечо: он стойко сдерживается, не давая влаге просочиться наружу, и зло трёт лицо. — Феликс… Чан ловит его ладони, отнимая от покрасневших шёк, и просто прижимает к себе. Младший сначала вяло упирается руками в грудь, но потом притихает. Феликс не плачет — в воздухе влажность и без него аномальная. Сегодня по телеку передавали. Только дышит больно-больно, утыкаясь в плечо, и сжимается весь в кольце крепких рук.

❄️

Родители уезжают на свадьбу в Пусан: женится то ли троюродный брат отчима, то ли ещё какая-то там по счету вода на киселе, Чан не вдавался. На чужой номер незамедлительно отправляется смс: «предки свалили, хочешь ко мне?» «давай» «только мне нужно сначала в магаз сгонять» «да пойдём вместе, без б» — Чан-а, где мои колготки на выход?! Без Юны посещение гипермаркета не обходится. На улице солнечно и обманчиво пригревает. Чан не ведётся: всё равно заставляет мелкую надеть кашемировую кофту под дутую куртку, напяливает на неё шапку с защипами в форме кошачьих ушей, и сам посматривает на извечную бини. Он будет в ней выглядеть максимально непрезентабильно — интересно, что Феликс подумает? — Чан кисло цокает, выходя на улицу и замыкая дом, а потом плюёт на это всё и ныряет обратно. Холодильник на влетевший в прихожую ураган квакает удивлённо, а парень думает, что здоровье ему дороже. — Мама говорит, возвращаться плохая примета. — Мама и не то скажет. Юна закатывает глаза очень характерно, очень в стиле мамы, а потом капризно протягивает ему ладонь. Чан просто заталкивает глупую улыбку куда подальше, стараясь внешне не выдать секундного умиления, но когда девочка отворачивается, он ничего не может поделать: весёлые ямочки сами собой появляются на щеках, и уже их в вороте куртки скрыть не так-то просто.

❄️

Феликс ждёт их снаружи (дурак, что ли, в такой ветроган почки отмораживать?) и трёт ноги друг о друга, пялясь в смартфон. — Феликс-оппа! — мелочь влетает в едва успевшие к её внезапному приближению объятия, а парень запоздало улыбается подошедшему через несколько секунд Чану. — Вы черепахи, признайся? — Я рад, что ты не состарился, а то стало бы совсем печально. Был бы эксклюзивный дедушка с голубыми волосами. Феликс последний раз вздрагивает, плотнее кутаясь в пушистую кофту (выглядит, как будто её хозяин освежевал плюшевого медведя какой-нибудь эксклюзивной длинношёрстной породы), и они вместе шмыгают в помещение. Людей тут чуть больше, чем обычно собирается на улицах, когда кто-то случайный вбрасывает: «смотри, это кей-поп звезда». Кассы звонко щёлкают пробиваемым товаром, а Юна резво прикатывает тележку, стремясь скорее занять место поуютнее. — Ха, я б тоже так не отказался. — Чан-а, хватит придуриваться, я знаю, ты мне завидуешь. Первым местом, в которое они заходят, оказывается отсек с кашами и макаронами. Чан пробегается по ценникам, ища акции и сразу прикидывая стоимость. Юна тянет руки к быстрорастворимым пакетикам с фруктами, а он по привычке шикает: — Ты всё равно их не будешь есть. В корзину отправляются, по стандарту, спагетти и рисовая лапша. Дальше случается стэнд фруктов, и уж вот тут они с Феликсом на пару ныряют в ящики с бананами в попытке выцепить-таки не гнилую, но и не зелёную связку, а затем вытаскивают яблоки из почему-то отставленной в самый низ коробки. Бан посматривает задумчиво на ананас, не зная, стоит ли побаловать себя или обойдётся, а Ли прослеживает за его взглядом и, взяв фрукт с полки и покрутив в руках, выносит вердикт: — Этот внутри гнилой будет, лучше возьми консервированный. Старший понятливо кивает, и следующей точкой на маршруте становится отдел консервации. Затем — молочка и сопутствующие ей сырные изделия. Цены заставляют потерянно останавливаться посреди прохода, чтобы переварить текущую политику, а когда Чан начинает едва слышно бормотать свои прикидки, Феликс неожиданно подходит сбоку и щёлкает клавишами открытого в приложении калькулятора. — А сколько это за килограмм получается? — Секунду… — Ли сверяется с ценником, а затем возвращает взгляд к экрану, — Пятнадцать тысяч вон. — Пиз… — Чан оглядывается на завозившуюся в тележке Юну. Та выказывает явное желание покинуть свой гоночный болид и покрасоваться в новой юбке, поэтому он решает её великодушно опустить на пол. Сначала она следует за ними ровно-ровно, не сворачивая никуда, затем застревает около выставленных на небольшом ящике живых цветов, потом опять нагоняет, и в конце концов на горизонте появляется отдел сладостей. В тележку отправляется упаковка леденцов, шоколадное печенье и вафли. Чан крутит в руках пачку разноцветных мишек. — Может, взять мармелад домой? Юна бы ела. — Возьми, я бы тоже поел, — Феликс выпускает короткий смешок, а потом прилипает к полке с мультяшными фигурками. — О, кстати, это её любимый персонаж из свинки Пеппы, — Чан тыкает в знакомую физиономию, а у Феликса глаза вываливаются из орбит. — Что?! Мистер картошка? — Ага, а ещё ей вот эта фея из Винкс нравится, — парень с интересом наклоняется к нему, чтобы рассмотреть, и уже было хочет сказать что-то про изменившийся дизайн, как обрывает сам себя, резко обернувшись назад. — Крис, это всё, конечно, хорошо, но где Юна?.. Бан растерянно оглядывается, бледнея весь, а потом зеленея. Вокруг ряды товаров, огромная площадь гипермаркета и совсем крохотная девочка, едва успевшая освоить азбуку (устно!). У них обоих за секунду обрывается что-то внутри. Старший разворачивается на пятках, бросаясь в отдел с игрушками, а его спутник устремляется в ту сторону, откуда они пришли. В животе от волнения сосёт, а глаза мечутся от одного отдела к другому, боясь не заметить маленькую фигурку в красных колготках. — Юна, ты где? — он бросается от одного прилавка к другому, пытаясь успокоить застучавшую в ушах кровь. Юны нигде нет. — Юна! Юна! На него начинают оборачиваться люди, дама с собачкой опасливо обходит, держа дистанцию, однако общественное мнение — последнее, что волнует в данный момент. Боже, как он мог потерять ребёнка? Чан матерится под нос, не понимая, что ему нужно делать. Продолжать искать? Спросить у кого-нибудь? Бежать к информационной стойке? Попросить использовать динамик? Он едва не хвает за шкирку первого подвернувшегося консультанта, как слышит крик Феликса; — Чан-хён, иди сюда! Для того, чтобы вернуться на прежнее место, по ощущениям уходит секунда. Он выныривает в отделе заморозки и едва не встречается носом с полом, поскальзываясь на мокром кафеле, но Феликс ловко хватает его за кофту, не допуская экскурсии в травмпункт. — Чан-а! Я хочу их! — Юна с самым невинным видом шагает настречу, протягивая связку сосисок, и либо не замечает, либо намеренно игнорирует тянущийся за собой хвост. Феликс ржёт, даже не стесняясь стать причиной недовольства окружающих, а у Бана только через пару секунд отлегает, и в голове щёлкает переключатель на дефолтный режим. Он тут же бросается вперёд, подхватывая сосисочную косу. — Видимо, теперь нам придется их купить. Они проходят ещё несколько отделов с продуктами, в этот раз не выпуская Юну из поля зрения. Феликс задумчиво приостанавливается около стенда с кормом для домашних животных, а потом тут же спохватывается и нагоняет их. На кассе выясняется, что Юна под шумок заложила на дно корзинки несколько киндеров и какую-то пони, и в любой другой день Бан бы просто шикнул на неё, выкладывая это всё обратно, но именно сегодня совсем не хотелось показаться Феликсу каким-то хреновым старшим братом. Тот его удивляет. — Юна, а это откуда? — Ась? — ребёнок смешно округляет глаза, глядя на пони в чужих руках, и строит невинную моську, мол, я не при делах. — Я помню, что этого не было в корзине. У тебя дома очень много игрушек, к тому же, если ты хотела что-то купить, ты могла сначала попросить, а не прятать втихаря. Пожалуйста, отнеси пони туда, откуда взяла. — Кристофер сначала скептически наблюдает за, по его мнению, бессмысленными потугами научить избалованное чадо манерам, как давится воздухом. Понуро опустив голову, Юна плетётся к находящемуся совсем рядом лотку с разноцветными блестящими игрушками и побежденно отставляет пони на прежнее место. Он наклоняется к выкладывающему на ленту покупки парню, спрашивая: — А киндеры почему не заставил её обратно отнести? — А киндеры, господин старший брат, мы и сами съедим, как раз три штуки. Покупок выходит гораздо больше, чем он предполагал, а любезно оставленные мамой на счету сорок тысяч вон счастливо машут ручкой. С горем пополам все фрукты-попкорн-макароны-сосиски помещаются в два пакета, которые Чан сходу намеревается подхватить, но Ли его опережает, глядя угрожающе, и отбирает один. Юна поначалу молчаливо бредёт между ними, печальными глазами провожая яркие витрины, но её депрессия завершается быстро: как только они заныривают в родной двор, девочка выпутывает руку из феликсовой хватки и запрыгивает на качелю. — Раскатайте меня! Пакеты отставляются на лавочку. — Выше, выше! Ли смеётся с ушедшего куда-то на фальцет в своих криках ребёнка, а Чан тяжело опускается возле оставленного груза, немного выдыхая. Белая подошва кед вся измазана в грязи, и он даже боится представить, что сейчас творится с кроссовками Юны. Может, только на вид, но вчерашняя опустошённость не кажется такой уж явной, если судить по Феликсу.

❄️

Чан возится на кухне, ставя суп разогреваться и нарезая хлеб, а Юна утягивает Ли за собой, пряча в груде игрушек и кукольных домиках. Конечно, совсем-совсем не обидно, что его гостя так нагло воруют прямо из-под носа. Нож отсекает ровные ломтики, половина из которых впоследствии отправляется в тостер, а тарелки звенят по столешнице. Новостной канал сменяется детским. — Сюда идите! Сначала квартиру накрывает тишина, а затем по коридору раздаётся шумное топанье. — Фу! Опять, что ли, суп? — Юна, не канючь, мама сказала покормить тебя тем же, что вы обычно в садике едите. — Ха, но там я их бредятину не ем! — Но мама вчера для тебя старалась, с вечера готовила! — Эй, малышка, — Ли, подтянув джинсы на бедрах, присаживается перед ней, доверительно понизив голос, чтобы не дай бог злой брат Чан не услышал, — Давай с тобой вместе притворимся, что нам понравился суп, чтобы он отстал, а потом быстро сбежим, там Стелла одна скучает. А Юна также тихучнично (полностью разрушая конспирацию, на самом деле) отчитывает его: — Хорошо, только не говори так громко, чтобы он не услышал! Разливающий по тарелкам суп Бан закатывает глаза. Какие бы планы заговора эти тихушники там ни строили, в итоге ни первого, ни вторую от еды не оттащить. Ли довольно хрустит тостами, почти прикончив свою порцию, а Юна вылавливает лук и собирает его сопливой кучкой на салфетке (благо, что не на скатерти), но не отстаёт. Теперь с чистой совестью можно ставить чайник. — Тебе помочь? — Феликс вырастает за спиной, пока Чан моет посуду, и он сначала чувствует острую потребность вздрогнуть от неожиданности, но перебарывает её еле-еле. — М-м, если нетрудно, можешь сладости достать, которые мы сегодня купили? — Шкафчик? — Первый сверху от окна. Ли уходить скрипеть несмазанными петлями, а он заканчивает с грязными ложками и заваривает чай. — Ты же обычный черный пьёшь? — Да, конечно. На столе появляется выложенное в вазочку печенье и вафли, но ещё откуда-то берется три больших шоколадки разных вкусов: с орехами, лесными ягодами и солёной карамелью, и пачка орео. — А это откуда? — Я на кассе взял, когда вы с Юной препирались. Не с пустыми же руками по гостям ходить. — Ну ты придумал! Мелочь волчком вьётся на стуле, уже протягивая руки к сладкому, и Чан даже не предпринимает попытки её осадить, делая скидку на сегодняшний день в целом и одного конкретного фея в частности. Становится враз как-то шумно, голос Пороро из телевизора перекрывается щебетанием Юны и их болтовнёй, смехом и хрустом вафель. Завибрировавший телефон вниманием одаривается не сразу. Ли мизинцем ведёт по экрану, чтобы не запачкать стекло. — Алло? — Как ваша кошка? Не лучше? Парень замирает с недонесённым до рта ломтиком шоколада и как-то совсем искусственно уставляется в стену. Юна неожиданно притихает, уловив смену атмосферы, и Чан может только удивиться такой тонкой душевной организации. — Кошка… — Ли едва возвращается в реальность, когда бросает взгляд на мелочь, привычно пристроившуюся с ними за столом, а потом поднимается и скрывается в направлении ванной. Больше его голоса не слышно. — Чан-а, что-то тут не чисто… — Тихо, не вставай, у него свои дела. — старший удерживает её на месте, не давая влезть и услышать то, что Феликс, видимо, посчитал слишком жестоким для детских ушей. Женщина на экране рекламирует новую куклу Барби, расхваливая волосы, шарниры, мейкап. Юна даже не бросает взгляд на телевизор: вглядывается в его лицо остро-внимательно, как будто может читать по складкам меж бровей. Заставляет покрыться мурашками. Он возвращается… Серым. Чан не знает, как это по-другому назвать. А ещё смотрит впервые повлажневшими в присутствии кого-то чужого глазами, выдавая свою усталость и застарелость мозолей. И видно: уже на грани. Пальцем двинь — и расползётся кусочками плешивых ожиданий, невылаканной любовью к своему маленькому существу, незаметными царапинами на ладонях, папкой пушистых лап на фотоплёнке, игрушечными мышками и палочками-дразнилками по всей квартире… Сочувствие жалобно возится под грудой наваленных беспорядочно мыслей, шипя поток ругательств, а то, что ещё не успело внятно оформиться, кричит: ты обязан ему помочь. Юна говорит громче всех: — Мы тебя вылечим. У Феликса уже есть опыт слепых объятий с Чаном, но теперь к нему добавляется новый: тихий плач с чувством прижавшихся к нему с двух сторон тел.

💙

Мелкая почти даже не канючит, когда Чан просит её посидеть спокойно с раскраской, пока подключает приставку. Ли с зарождающимся интересом следит за манипуляциями, удивлённо округляя глаза в тот момент, когда Чан начинает перечислять названия всех игр, которые у него есть. — Да ладно. Чёрт, давай в Мортал сгоняем? Гоняют они аж до полдевятого — мысль о том, что у Юны, вообще-то, режим, совсем вышибает. Мама пишет: «Ну как у вас там дела? Дом ещё целый?». А Чана так и подмывает спросить, неужели на свадьбе настолько скучно, что она находит время написывать ему в каток. Потом он варит сосиски с макаронами, и они дружной кучкой устраиваются за столом, вырывая друг у друга из рук кетчуп и оголодавшими акулами опустошая тарелки. Сонное царство по традиции не хочет воцаряться, ребёнок капризничает, но в итоге они пересиливают. Чану действительно становится совестно перед Феликсом, что он его так загонял с этими детскими заботами, но парень успокаивает, говоря, что, раз Юна хочет послушать сказку в его исполнении, ему ничего не стоит ей уступить. Около девяти вечера небо выжимает из себя жалкие обмывки. Бан впервые в жизни жалеет, что не добротный такой дождь. Просто плохая погода могла бы хоть как-то прокатить в качестве причины этого: — Останешься?.. Джойстики брошено грустят на журнальном, а Ли сгоняет упавшую на глаза выцветшую чёлку. — Если ты накормишь меня рамёном. «И накормлю, и напою, и спать уложу, лишь бы не видеть больше этих слёз». Ночью — часу где-то во втором — Чан поднимается с кровати живым трупом. Во рту будто солью насыпано, и пить хочется кошмарно. Он и плетётся на кухню, стараясь не шуметь и не тревожить устроившегося на диване парня. Тем не менее, около плиты он случайно напарывается на валяющиеся кубик от Лего, шипит, потом врезается бедром в столешницу. Из холодильника помимо бутылки воды на него смотрят позабытые киндеры. Он хватает два. Феликс возится под одеялом, видимо, всё-таки уловив чужие копошения, и встрепанным воробушком садится. — Я разбудил? Извини. — Да нет, я почти не спал, всё нормально. Ли без вопросов принимает угощение, тут же шурша обёрткой и откусывая. — Неудобно? Блин, наверно, тебе у нас некомфортно, зря я… — Нет, вот не надо выдумывать. Просто… — Феликс проводит по груди, — Почему-то стало холодно. Часы на духовке пиликают: опять перепады электричества. Киндер в руке начинает подтаивать сквозь фольгу, грозясь провратиться в месиво. Проезжающая мимо машина полосует комнату светом фар, высветляя чужое лицо до снежной белизны. Парень морщится. Бан откладывает конфету, немного подбираясь, и без предупреждения руками окольцовывает младшего, заваливаясь вместе с ним на подушку. Одеяло путается меж ними где-то на уровне пояса и ног, но он решает ничего с этим не делать. Главное — выжечь из чужого сердца каждую снежинку, по капельке, чтобы ни один морозный узор не остался на лёгких, не пророс дальше опутывать сеть артерий и органов. У Феликса же от внезапного тепла что-то шипит и булькает за рёбрами.

💙

Неведомо как младший просачивается во все сферы его жизни: с ним Чан отдыхает, веселится, позволяет себе сбросить груз ответственности за учёбу-подработку-семью; его слушает часами, его вечно зовёт прогуляться и иногда вытаскивает поужинать лапшой в круглосуточном; на него спускает зарплату, пусть не самую большую; в нём находит приют в дни, когда кажется, что каждый встречный хочет взорвать терпение; и ему в конечном счёте доверяется безоговорочно. Парень оказывается настолько искренним и чутким, что в его существование как таковое поверить на грани невозможого. Чан привык быть тем самым неунывающим человеком в компании, всё время на подхвате, привык скрывать испытываемые неудобства, но Феликс смотрел насквозь, вытаскивая всё самое тёмное на поверхность, и с этой милой улыбкой на лице кромсал чужую печаль и апатию на кровавые лоскуты. То, что началось как кампания по спасению Феликса, превратилось в залечивание его собственных ран. Теперь, когда они оставались вдвоём, Ли не уставал тыкать его в складку между бровей и нарочно портить прямой угол, образованный крышкой ноутбука и поверхностью стола. — Чан, внимание к деталям — это, конечно, важно. Это даже хорошо. Но не тогда, когда ты ебёшь один и тот же проект неделю, хотя мог бы закончить его за три вечера, с твоим-то отношением. — Ликс, мне… «Важен результат». Этот диалог уже происходил раза два точно. И что ответил младший? «Все перфекционисты зависимы от результата. Но разве не важнее сам процесс? Ошибки, огрехи — ты от них никуда не денешься в любом случае, так почему нельзя дать себе хоть иногда, хоть на чуть-чуть забыть об ответственности и просто поймать момент?». — Тебе. Что? В глаз плюнуть, чтобы ты перестал пялиться в экран и отвёл меня лучше поесть хоттоков? — Ты сам ко мне пришёл, я же говорил, что буду занят. — Именно потому, что я знал, чем ты будешь занят, я и пришёл. А теперь ротик шат ап плиз анд гоу, гоу, бой. С тяжёлым вздохом Бан жмёт на кнопку «Сохранить» и уже на лету схватывает брошенную из шкафа в него джинсовку. Солнце играет в прятки, едва выползая из-за облаков. На улицах вроде как с каждым днём всё больше людей, а у Чана ощущение, что их двое — и всё. — Тебе завтра нужно на работу? — Да, с малышнёй пооткисать после обеда. Ли обновляет цвет, возвращаясь к тому ярко-голубому, каким его запомнил в первую встречу Бан. А ещё обрастает висюльками-браслетиками из латочных лавок с блошиного рынка, потому что у них привычка забредать куда ни поподя — общая, а обвешивать младшего всякими безделушками — у кое-кого уже личная. Феликс испытывает удачу, прогуливаясь по краю огороженного камнями пруда. Тут если сделаешь шаг не туда — рискуешь. Да, просто рискуешь. Тем не менее, младший никуда не девается: упорно ловит равновесие, ступая по скользким камням. — Ты когда-нибудь был в чайном? — Нет. — Зря, там прикольно. Зн- Кед всё-таки неустойчиво едет по влажной поверхности. Он едва успевает обхватить субтильное тело поперёк, не давая упасть в пруд к кое-чьим горячо любимым кряквам. Чану кажется, что талия Ли поместится ему в ладошку. Феликс разворачивается резво, впрочем, не спеша спрыгивать вниз, к людям. Ему так удобнее ненароком заглянуть в тепло карих глаз и споткнуться в них, как было в реальности секунду назад. Обоим ясно как день: если бы он его сейчас поцеловал, Феликс бы ответил. — И что там интересного? — Ну, куча заварки и всяких отварчиков-наварчиков от простуды-почек-депрессии, да вообще от всего, от чего только можно придумать. И вкусный запах. — Хочешь опять туда сходить? — Хочу тебя туда отвести. И отводит. Через неделю где-то, когда апрель начинает потихоньку па́рить и вытаскивает из курток, а мама с участившимся упорством проедет плешь, напоминая о поездке к бабушке в Инчхон. Без Чана, конечно, у Чана учёба. И слава богу, думает парень, когда закрывает за ними дверь и остаётся единственным в пустом коридоре. Слава богу, думает и тогда, когда может, наконец, похрустеть чипсами без опасения быть нагло обворованным Юной, а потом ещё и отчитанным за то, что позволил ребенку их есть. А ещё слава богу думает позже вечером следующего дня, когда к дому незаметно подкрадывается Феликс. — Ну что, пойдём? — Пошли. Сеул зажигается огнями на высотках и неоновыми вывесками разномастных кафе. Они же спускаются дальше от центра города, теряясь между цветущими деревьями вишни. Мимо проносится стайка школьниц, из аркадной выныривают студенты, рабочие спешат домой, ловя такси и автобусы, а из динамиков приглушённо слышно помесь треков, в последнее время заполнивших радио-чарты. Нужная лавка находится быстро: Феликс петляет по сеульским косогорам довольно уверенно, напоминая рыбу, ищущую приют среди ответвлений кораллового рифа. Такой же яркий и юркий. — Вот. Перед Чаном — ничем не примечательная кирпичная стена и дверь с табличкой «Handmade tea and others». Как только они заходят, в нос ударяет терпкий запах трав и сушеных фруктов. Приходится озираться по сторонам, чтобы успеть выхватить все-все мелкие фонарики, диковинно подвешенные под потолком пучки зелени. Феликс здоровается со старенькой продавщицей, кажется, уже привычно выслушивая какие-то милости в свой адрес и отвечая на посыпавшиеся лавиной вопросы. Шиповник, бергамот, малина, яблоки — ароматы существуют неотделимо друг от друга. Взгляд прыгает от пузатых мешочков до прозрачных баночек, вынуждая вчитываться в порой неожиданные названия. Будто жилище шамана, ей-богу. Поглощённый изучением витрины старший не сразу замечает начавшего возиться с чаем совочком Феликса. — Что ты делаешь? — Собираю тебе букет счастья. — А для чего облепиха? — Чтоб не болел. — А апельсин? — Для хорошего настроения. Парень совсем уходит в процесс, придирчиво оглядывая цитрусовые дольки, а Чан даже не озвучивает вопрос: «Зачем?», потому что заранее видит по упрямому взгляду: «Нужно». Восемь часов на циферблате перетекают в девять. Они успевают обойти ещё несколько чайных, но в остальных атмосфера совсем другая, в отличие от той, первой. На улице пахнет жжёным маслом и пряностями, и они покупают по корн-догу в случайно попавшейся по пути закусочной. Собранный Феликсом мешочек болтается в руке: Чан везде таскается с ним, ведь не надоумился взять с собой на прогулку сумку или рюкзак. И хоть днём погода казалась по-влажному теплой, вездесущий ветер никуда не делся. С приходом ночи температура вообще прыгнула на пять градусов вниз, поэтому заказанный Чаном кофе в мега-большом стакане неуловимо кочует из рук в руки. Может, они нанюхались чая, а может, там было и вовсе что-то другое подвешено на балке для сушки. В квартире нет света, но Чан безошибочно заглядывает в чужие мечущие огоньки глаза. Поцелуи с Феликсом обладают пролонгированным действием: в ладонях после них покалывает, а взгляд едет куда-то не туда. Мысли такие чистые: Чан не думает ни о чем, кроме того, как ему безумно хочется своего человека согреть, как хочется вжать в себя, спрятать от всех-всех. Только Феликс не игрушка и не кисейная барышня: он сам Чана иногда может до того крепко обнять, что дыхание спирает. И прятаться тоже не любит — наоборот, к людям тянется. — Ликс, это ты так конфеты выпрашиваешь? — Чан, это ты так по жопе выпрашиваешь? Найти дорогу в комнату на ощупь тяжело, не собрать всё углы — ещё тяжелее. Чан не понимает, что делать с дыханием, и ему кажется, что всё испорчено. Феликс поймёт, что у него, этакого ботаника-заучки с извечными пособиями наперевес, из романтического опыта — полторы калеки, если не меньше, и вообще с ним, наверно, легко можно заскучать. Но Ли не отстраняется до тех пор, пока не превращает его губы в опухающее месиво и не тычет между бровей: — Опять ту мач мыслей, прекращай. Его взгляд тяжёлый, и если бы отблеск из окна не был таким слабым, едва нарушающим темноту, Бан бы спрятался под кроватью. — Ты забываешь самое главное, Чан, — пальцы нежно ведут по скуле, соскальзывая вниз, — Важен не результат, а процесс. Не гонись никуда и не пытайся избавиться от того, что в итоге и так займёт большую часть времени. Иди ко мне. Матрас прогибается. Ли заползает дальше от края, утягивая за собой, а потом садится близко, едва не на колени, и укладывает руки на шею. Теплые. Мягкие. Лучше и быть не может. Улыбка неуверенно ползёт по лицу, но тут же растворяется в чужой. Нерешительность вновь поднимается волной. Чан гонит её прочь, мажет по узким губам языком и прикусывает. Ли ёрзает, массируя его голову и теряясь пальцами в волосах. — Так-то лучше. Чан, по правде, не думает, что лучше, но когда слышит тихий полувздох-полустон, надеется, что не всё потеряно. У Феликса совершенно какая-то угловатость в фигуре, хотя он не ребёнок давно, а ещё льющаяся бесперебойно энергия, и щекочущие волосы, и обманчиво-мягкий взгляд, и дурацкие подколки на любую фразу. Чану кажется, что младший сам ищет приют у него на груди. Внезапно становится жарко-жарко, так, будто кто-то выкрутил отопление в их этажке или случайно испортил сплит-систему. Ветровки шелестят, спозая по складкам одеяла; вес на коленях привычно-долгожданный, а сердцебиение обгоняет гоночный спорткар. Учиться без оглядки ни на что в новинку. Чану нравится. С Феликсом — ему всё нравится. Даже сбивать ноги об истинно горный сеульский ландшафт. Даже дурачиться у всех на виду. Даже разрушать привычный режим. Даже заставлять себя не искать изъяны в себе самом и во всём, что окружает. Руки сами собой ведут по изгибу спины, выписывая, возможно, их имена на хангыле, а может, древние руны. Ну, как оберег. Чан в книжке читал. А ещё про существ всяких читал. Так вот Феликс — одно из них. — Из-за тебя теперь гигиеничку доставать, все губы потрескались. Они валятся на постель, боясь расцепить пальцы. Внутри сгорают все сомнения и недомолвки, а ещё завязывается что-то сковывающее, тяжёлое, почти на грани. Чан прячет нос в изгибе исчерченной веснушками шеи, придавив к сбитому одеялу, и пытается успокоиться. Слишком много. Слишком ярко. Слишком под кожей. Слишком. Феликс низко смеётся в макушку, обдавая теплом, и, несмотря на тяжесть, обнимает. С ним уютно до солнечных разводов перед глазами. Бану шально думается: почему нельзя было прижать его раньше? А потом он сам себя одёргивает: а какой смысл — «раньше»? Если им вместе было действительно хорошо. Политика жизни ясна предельно: всё идёт так, как должно идти. Особенно — у них. И бессмысленные прогулки, которые по сути своей оказываются самыми смысленными, и петляния в тревогах друг друга на пару, и напоминание о забытом, но тысячу раз важном, и стремление выдернуть из рутины, поставленной на репит. И совершенно кристальное осознание взаимности. Потому что условные иначе/лучше/хуже — совсем не имеют значения. Есть только правильно, и это про них. Феликс недовольно бурчит, когда чувствует, как Чан начинает куда-то деваться из его хватки. Он цепляется за край его футболки, немного оттягивая, а потом Чан уверенно перехватывает небольшую ладонь. — Пойдём? — Куда? — Заваривать твой букет счастья.

💙