Отпечатком крыльев бражника

– Бокал «Полуденной смерти», будьте добры! – звонко разнесся по шумной таверне задорный голос. Кэйа кашлянул в кулак и, придав лицу наигранно-беззаботное выражение, добавил: - Я же могу рассчитывать на это, мастер Дилюк? – Обойдешься виноградным соком, - от обращения на «ты» в груди как будто слегка потеплело, а бабочки на секунду затихли, перестав щекотать блекло-пыльными парусами-крыльями дырявые, словно свитер крупной вязки, легкие.       По стойке мягко проехал донышком стакан, наполненный, казалось, насыщенно-бордовым светом летнего заката.       Альберих рассмеялся, игнорируя подступающий кашель, и растянул чуть треснувшие уголком губы в улыбке.       А у Кэйи – побледневшие скулы и слегка дрожащие в лунном свете пальцы. А у Кэйи – царапины в горле и утончившиеся запястья. А у Кэйи – бабочки вместо внутренностей и серые крылышки на губах после каждой ночи.       А у Кэйи – хорошее настроение в этот вечер, и он смеется, как никогда в своей жизни громко, внутренне разбиваясь на сотни ледяных осколков, сверкающих отсветами алого пламени.       Дилюк что-то отчаянно-восторженное слышит в чужом голосе, точно резкое падение к земле ласточки перед тем, как небо прочертит зигзаг молнии, и хлынет вода из набухших облаков. Будто этот вечер не так идет, хотя все до удивительного хорошо. Но все же словно скребется тревога под сердцем, капая потихоньку волнением на душу.       Рагнвиндр отмахивается от странных мыслей, все же кидая косой взгляд на капитана Ордо Фавониус. Тот держался как обычно раскованно, только слегка накренился вперед на своем месте, точно на плечи что-то давило. Дилюк предположил бы, что Альберих снова перебрал, если бы не знал, что бывший друг детства хоть и пришел больше часа назад, сделал заказ лишь сейчас. – Что вы так сгорбились, сэр Кэйа? Неужто ранены? – тон пренебрежительно-холодный, а Рагнвиндр прячет за ним неподдельное волнение. – Вы правы, мастер Дилюк. Не уследил, поразили в самое сердце, - и ведь не врет. Хоть смеется, но во рту горечь вперемешку с привкусом сгнивших прошлым летом колокольчиков. – Как же нерасторопны рыцари Ордо Фавониус, право слово, - показалось, или промелькнули в словах дрожащие нотки? Сдержанность не всегда держится целой маской на лице, к сожалению винодела.       Кэйа усмехается привычно и взбалтывает напиток в бокале. Отпивает немного и жмурится, когда терпкий вкус винограда перекрывает ненадолго затхлость цветочной пыльцы и серебристых крыльев на языке.       Оставляя сосуд практически полным, Альберих кладет на стойку мешочек моры и встает, сдерживаясь, чтобы не шикнуть от боли, металлической проволокой с пятнами ржавчины пронзившей тело. – Хорошего вечера, мастер Дилюк, - как жаль, что отбросить формальности так сложно. – И хорошей жизни. – под нос, тихим бормотанием.       Рагнвиндр напряженно смотрит в спину, Кэйа чувствует, но не оборачивается. Боится, что не сможет потом уйти.       Дверь тихо - прощально - скрипит, закрываясь за капитаном кавалерии, который, выдохнув напоследок, зашагал по переулку по направлению к одному местечку. Кэйа так и называл его – «местечко», потому что один знал о нем. Крыша башни недалеко от таверны, с которой можно было наблюдать даже за Полуночным героем по ночам.       Минуты пролетели секундой, мысли унесли далеко за Драконий Хребет, и Альберих не заметил, как уже сидел на согретой еще закатным солнцем крыше.       Сладкая вата облаков, так похожая на цветную овечью шерсть, слепила глаз, но оторвать взгляд почему-то не выходило. Быть может, потому, что такое время – когда воздух пропитан волшебством скоро взойдущих звезд – такое редкое?       Кэйа согнулся, зайдясь в кашле – изо рта посыпались, встречая угасающий свет, бабочки-бражники, щекоча лапками трахею и прорываясь стайками сквозь кожу.       Узорчатые крылья где-то забрызганы красным, будто взяли мотылька и обмакнули в киноварь, чтобы добавить яркости серым завитушкам.       Чувствуя, как медленно из пальцев вместе с бабочками утекают последние минуты, Альберих аккуратно ловит насекомое, крылышки которого почти полностью окрасились в бордовый, и шепчет в сложенные лодочкой ладони: – Лети к нему, ладно? – и отпускает. Почему-то верит, что бабочка и правда послушается. Вот и попрощался.       Кэйа не злится на бабочек, которые отняли у него жизнь. Он злится на себя за то, что не дописал отчет Джинн и не закончил их с Кли рисунок. И немного за то, что не сумел как следует сказать слова прощания одному человеку.

Мальчику с огненным всполохом волос. Мальчику, что всегда-всегда верил в чудеса. Мальчику, что остался отпечатком крыльев бражника где-то под ледяным-ледяным сердцем.