В западной башне

― Вы так исхудали, Ваша Светлость, ― мадам Крабаллета и правда беспокоится за неё. Наверное, есть повод. Юная наследница рода выглядит совсем уж дурно в последние дни: румянец совсем пропал с щёк, под глазами залегли тени, а беленькая кожа стала совсем уж сереть. ― Что-то тревожит Вас? ― Нет, я спокойна и душу мою не терзают никакие волнения, ― улыбается и правда безмятежно. Но есть что-то в этой улыбке притворное, и мадам Крабаллета, старая служанка, на руках носившая ещё крохотную госпожу Фурину, чует сердцем это притворство. ― Ваша Светлость, прошу Вас, Ваш папенька, да упокоится он с миром, завещал мне следить за Вашим здоровьем, ― с кончины старого графа дела пошли совсем плохо. Графиня Фурина де Фонтейн и хороша собой, и образованна, и мила. Да только ходит в народе один слушок… о проклятии, что лежит на всех дамах этой семьи. Вот женихи и не захаживают. ― Скажите, Вас тревожат те выдумки, что болтают кухарки? ― Не знаю ни о каких выдумках, ― и Фурина хихикает, пряча глаза. Выдаёт себя с головой. Ну конечно она знает, как Крабаллета сразу не поняла. Совсем ещё молодая, конечно уж её запугали глупые байки. ― Ваша Светлость, дуры эти девки, вот и болтают по-пустому, ― в сердцах восклицает служанка и присаживается на край кровати госпожи, что нежится среди мягких подушек. ― Свет в западной башне горит от того, что конюх с садовником в ней ночами пьют. А музыка ― потому что, как напьются, поют да на дудке играют. ― Не понимаю совсем, к чему такие рассказы, ― фыркает госпожа Фурина. А по глазам видно ― смеётся. Над чем только да почему? Мадам Крабаллета не знает, а сердце всё болит за юную госпожу. Конечно, стыдно, что к их дому кареты женихов не едут. Да разве же в госпоже дело? Всё от этих россказней, дескать, когда-то прапрабабка госпожи Фурины отказала одному жениху, что сватался к её дочери, а тот любил так сильно, что взял да и покончил с жизнью прямо в западной башне поместья, где получил её ответ. А что из того ― неясно. Сказки всё да глупые пугалки. Одни говорят, что он, мол, женихов других убивает; другие ― что сводит с ума всех девушек из семьи этой. Да только, после той прабабки, что выдали за другого, Фурина первая девочка среди детей дома де Фонтейн. А людям лишь бы в байки верить. ― Ваша Светлость, может, Вы хоть чаю ещё выпьете перед сном? ― а раньше так любила всё сладкое. Граф только и успевал из городских поездок привозить пирожные да другие сладости для любимой дочери. ― Ступай уже, я больно умаялась за день, ― смотрит, а всё равно что нож в сердце. И ведь не откажешь графине. Будь тут старый граф, он бы хоть мог вразумить дочь ― всегда мог. А сейчас что… ― Ну-ну, ступай скорее! И свет потуши. ― Доброй Вам ночи, Ваша Светлость, ― а душа болит за госпожу, болит. Будет сегодня что-то ночью, так ей сердце подсказывает.

***

Пол холодный совсем. Леденит маленькие ступни, семенящие по каменным плитам. Без чулочек даже ― совсем уж непристойно. А ведь всё равно. Кто увидит её в такой час? Мадмуазель Фурина не боится. Разве может она заработать себе ещё более дурную славу? И так уже проклятая девчушка-сиротка из обедневшего рода. Теперь вот ещё поговаривают, что больна чем-то, потому такая худая и бледная. Ну и пусть поговаривают. Пусть, ей не нужны никакие кавалеры! Её кавалер ждёт её каждую ночь. ― Моё сердце, ― он говорит с ней на старом языке, таком величественном и таком романтичном. Руки обхватывают совсем уж тонкую талию, прижимают к себе ближе, отрывая замёрзшие ступни от пола. ―Вам ночные платья идут больше парадных. ― Ну почему Вы говорите такие глупости? ― смеётся. И серая кожа вновь вспыхивает румянцем кипящей в ней жизни. ― Как могут мне простые вещи идти больше расшитых платьев? Её милый кавалер иногда совсем ничего не понимает. Такой нежный с ней, такой романтичный. Ведь каждую ночь ждёт, каждую ночь пробирается сюда, чтобы только целовать, обнимая со всей любовью. А сейчас вот склоняется, ладонью убирая волосы, чтоб прошептать одной ей на ухо: ― Ночные платья не скрывают от меня красот долин Вашего тела, ― и целует прежде, чем успеет Фурина пожурить его за распущенность. Целует, а пальцы в волосы зарываются. ― Как можно такое говорить графине! Тем более, если графиня не жена Вам, ― вновь краснеет от собственных же слов. И прячет свои синие как моря глаза от лукавого прищура своего обожателя. ― Да даже если и жена, всё равно… ― Жена? ― мурлычет. Его голос так похож на лиру, на переливы скрипки. И мадмуазель Фурина сдаётся музыке, поднимая вновь голову, чтобы быть пойманной за подбородок двумя пальцами. ― Мне нужно сделать Вас женой своей, чтобы говорить слова восхвалений? ― Я не о том, ― и так пылают щёки от остроты его взгляда. Как может вообще госпожа Фурина думать о каких-то женихах, когда подле неё он? ― Не о том… говорите, если желаешь. ― Хорошо, а если я желаю не только говорить, ― пальцы скользят по пылающим щекам, чертят линии по шейке и плечам, вниз от локтей к холодным ладоням. ― Я рассказывал: я не похож совсем на говорливых юношей. Я обладаю силой на деяния. И если имею путеводную звезду, то иду к ней, не останавливая шага. ― И каков Ваш путь? Куда ведёт он? ― чарует, когда подносит её ладони к лицу, целуя замёрзшие пальчики. С усмешкой на губах принимает вопросы. И вдруг притягивает свою демуазель, шепча ответы прямо в дрожащие губы: ― Мой путь ― вызывать улыбку на вашем лице, покуда Вы не улыбнётесь мне на предложение руки и сердца, ― целует совсем легко, словно лишь ветер коснулся трепещущих губ. ― Моя путеводная звезда ― Вы в одеяниях одной лишь госпожи луны. ― Когда… ― краснеет совсем. И прячется в мягкой ткани его блузы, пока поцелуи падают на белоснежные волосы. ― Когда я смогу улыбнуться, чтобы стать наконец мадам Нёвиллет? ― Сердце моё, улыбайтесь сейчас. И он шагает назад, оставляя пылающую Фурину без всякого укрытия. Блестят хрусталём слезинок глаза, щёки горят закатом. И на губах улыбка, что служит ответом на все его просьбы и желания. На все его самые тайные молитвы. ― Прикройте глаза, сердце моё, ― шепчет. И разве может мадмуазель Фурина отказать своему жениху? Опускает ресницы, а сама дрожит вся от волнения. Трепещет, ожидая касаний. Сначала поцелуй. Такой вдруг робкий для него, такой неспокойный. Дальше ладони опускаются на талию. Едва покачивается, не размыкая их губ. ― Только не открывай глаз, сердце моё, не открывай, ― шепчет меж поцелуями. И шагает, ведя её за собой. ― Вальс? ― Молчи, прошу тебя, молчи и не открывай глаза, ― взволнован. Кружит их так медленно, так робко в танце. Кружит и шагает по старинной башне. ― Только не открывай глаза. А ноги уже будто бы сами двигаются. В его руках можно отдать всю себя. И если он просит не открывать глаз ― она не откроет. Не откроет и будет лишь танцевать так, как ведёт он. Танцевать по этой старой башне, танцевать, пока тело так млеет, так слабнет, пока что-то незримое сбегает в каждой слезинке, в каждом поцелуе. Не откроет, нет. Даже когда нет под ногами больше каменных плит башни. Когда ветер обхватывает их, вовлекая в свои владения. Когда треплет он волосы. Когда царапает кожу. Но ветер всё равно отпускает, когда земля, твёрдая и холодная, вырывает из его рук. Больно? ― Я же говорил Вам, мадам, что я иду к своей звезде, не останавливая шага, ― снова плиты. Под ногами они, а не земля, что так грубо коснулась её спины. Больно? Нет, кажется нет. Фурина вздрагивает. ― Ох, сердце моё, открывайте скорее глаза! Перед ней её дорогой жених. Её милый возлюбленный. И всё та же башня, всё те же стены. Неужели ей от бессонницы причудился полёт? ― С кем Вы говорили? ― оглядывается. Ведь нет никого больше тут. И не должно быть, а то их свидания раскроют. ― С одной дамой, что насолила мне весьма и весьма давно, ― мотает головой и шагает ближе. ― Спасибо Вам, что не открыли глаз. Что слушали меня. Теперь Вы мне жена, сердце моё. ― А как же венчание? ― и всё равно ведь улыбается. Жена. Жена её прекрасного возлюбленного. ― Нам с Вами не нужно венчание, нас повенчала сама судьба столетие назад, ― и губы её вновь пылают поцелуями. И так тихо становится вокруг, так спокойно в его руках. Она не будет спрашивать, нет. Он ведёт её по коридорам родного имения. Такого почему-то опустевшего. Но родного. Комната залита лунным светом. И в его одеянии обнаженное её воплощение духовное ― одному ему принадлежащее ― выглядит прекраснее любой статуи. И точно уж прекраснее того воплощения телесного, что ныне, окружённое взволнованными и напуганными домашними, лежит у стен западной башни без дыхания на губах. — Однажды здесь я обвенчаюсь с мадмуазель де Фонтейн, — кинжал переливается в лунной свете. И вдруг пронзает пылающее любовью юношеское сердце. — Мадам де Фонтейн, я тот, кто не оставляет шага, если идёт за своей путеводной звездой.