Белое на чёрном

Осаму знает его, он же наоборот. Они трахаются иногда, так — по средам и пятницам, дабы сбавить пыл. Они почти незнакомцы. Наверное, они слишком молоды, чтобы уметь любить по-настоящему. Наверное, они слишком глупы, чтобы вообще знать, что такое любовь. Они слишком наивны, чтобы любить не телами. Они, блядь, просто безмозглые, честно говоря. Они дрянные, бесстыжие подростки. И их мало что волнует. Почти. Они перетрахались во всех позах, несколько раз превзошедши их изощрённостью Камасутру. Они могли умудриться «переспать», как бы это иронично не звучало, в вагоне метро или примерочной магазина. Их высокое, резонирующее между собой либидо непозволительно часто давало о себе знать, и могло доходить до того, что они беспорядочно брали друг друга по нескольку раз на день, при этом ни капли не уставая. Да, колени тряслись, а кисти рук болели и заливались алым пламенем от постоянного связывания абсолютно разными тряпками. В какой-то момент это могли быть мягкие наручники, а в другой — ремень, верёвка или, если уж совсем невмоготу, так простынь. Чуя привык. Чуя знал, что это важно, важно для Дазая. Почему? Не пытался узнать. Скорее, чаще было некогда разглагольствовать о подобных темах при их-то недолгих встречах два раза в неделю. Дазай никогда не спал только с Чуей. Или, правильнее будет сказать, спал со всеми. Накахара всегда различал штынь от сигарет и запах чужого, женского парфюма, что всегда появлялся вместе с Осаму так же неожиданно, как и он сам, но никогда даже не думал жаловаться или предъявлять. Такой человек, как Осаму Дазай, не может достаться кому-то определённому, а играть в догонялки со всеми его пассиями не хотелось вдвойне, потому в этом нет смысла даже пытаться разобраться, когда ему просто хорошо в моменте. Осаму умелый любовник. А если не пытаться врать, то лучше всех остальных — других у Накахары просто не было, — он может довести до оргазма за считанные минуты лишь нашёптываниями всякой грязи на ухо или ударами по чувствительным частям тела. А Чуя просто любит секс. Быстрый и грубый, без всей этой пошлости в виде заботы и напущенной нежности, мягких поцелуев и объятий после. После, если это можно так назвать, его ждёт только выпущенное облако сизого дыма в лицо, в лучшем случае. Потому как Осаму Дазай любит две вещи в этом нудном мире: секс и сигареты, сигареты и секс. Только и всего. Так было и будет всегда. Чуя знает. Он всегда знал. Когда и как они познакомились? Никто не помнит и не пытался вспомнить. Кажется, в самом конце первого курса, после сдачи экзаменов. Они не в одном потоке и даже не в одном, мать его, университете; никогда до этого не виделись и не встречались. Но каким-то образом Накахара всё равно оказался в чужом лежбище, полностью оголённый и с очень болезненными синяками на запястьях. Вот с того момента всё это и началось. Всё э т о. Дазай был умелым любовником. Чуе было всё равно.

***

Мокрые звуки, многочисленные хлюпанья, всхлипы и мычания — абсолютно привычные звуки для квартиры Накахары. Будто так должно было быть, будто было всегда; будто это правильно, до жути правильно. Единственное место для секса, которое они использовали реже всего — кровать, как бы то ни было абсурдно, пожалуй. Чуя берёт глубоко, почти по самые гланды, утыкаясь носом в чужой лобок, и жмурится, пытаясь сдержать выступившие слёзы на глазах. Губы в быстром темпе елозят по всей длине туда-назад, пока язык обводит рельефную и нежную плоть. Его руки туго связаны за спиной, а рыжие волосы грубо сжимаются чужой рукой, оттягивающей их и посылающей этим табун мурашек по коже. Осаму немо скалится, сжимая зубы, и откидывает голову к потолку. Ноги Чуи дрожат, а сам он про себя молится, дабы не сделать чего лишнего. Тяжёлое дыхание совсем сбивается, Дазай самостоятельно толкается головкой в чужую щёку под углом; ещё секунда — и он мычит с придыханием и явно удовлетворёнными звуками. Чуя не разжимает губ ещё некоторое время, пока Осаму не придёт в себя — привычка, выработанная за столь большое количество отсосов, сделанных Дазаю. Кончики пальцев за спиной вжимаются в ладони до белизны и удручающе вздрагивают, но Накахара привык. Осаму, наконец, разжимает сильную хватку на волосах, и Чуя может отстраниться и отдышаться, но не смеет глотать. Он знает правила. — Посмотри на меня, — строго зовёт Дазай и чем-то шуршит, интригуя. Накахара безмолвно поднимает взгляд на чужое лицо, будто виновато. Карие глаза смотрят прямо в чужие кофейные омуты. Блестящие омуты. Перебинтованная рука близится к щеке. Грубоватая кожа пальцев обрамляет щёки, мягко поглаживая и приближаясь к линии губ. — Открой рот, — командует тот, проникая большим пальцем меж влажных уст, и Чуя повинуется, а Осаму ухмыляется одним уголком губ, — язык. Накахара шумно выдыхает и высовывает собственный язык. На нём виднеются мутные разводы спермы, стекающие по самому кончику, капая на пол. Он не издаёт ни звука. Молчит и ждёт последующих указаний. Осаму хмыкает, любуясь прекрасно проделанной работой и видом несколько секунд, после опуская собственные веки, и суёт Накахаре в рот что-то шершавое. Дазай, видно по лицу, полностью доволен собой. Тот поднимается с кровати и с треском застёгивает ширинку вместе с пуговицами на рубашке, проходя за спину Чуи и удаляясь куда-то намного дальше. Накахара слышит — тот обувается. Слышится приглушённый из-за собственного сердцебиения поворот щеколды, характерный скрип двери и совсем лёгкий хлопок. И вот. Тишина. Самозабвенная, но пронизывающая абсолютно всё внутри. Будто и не было здесь никого. Никогда. Чуя апатично смотрит перед собой, в какой-то момент оклемавшись, не совсем сразу понимая, что игра окончена. Он кашляет, выплёвывая несколько свёрнутых и изрядно взмокших из-за жидкостей разного происхождения бумажек на керамическую плитку. «Деньги» — делает вывод тот, и ужас происходящего приходит вовсе не сразу. Может, через несколько дней, когда все эти купюры будут обнаружены абсолютно по всей квартире, в каждом закоулке, уголке и за каждым цветочным горшком; а может, в следующую среду, в которую Осаму так и не напишет. Он больше не пришёл. Ни в пятницу, ни через неделю, ни через полгода. Весь имеющийся, хоть и не особо красноречивый, но диалог был удалён с концами. Накахара хмыкает, накручивая медную прядь на указательном пальце, смотря на пустой диалог с контактом, имеющим короткое именование «Осаму». Рано или поздно это должно было произойти, ведь таков Осаму Дазай — он не может достаться кому-то определённому. И Чуя это осознавал.

***

Дни шли так быстро, будто ничего и никогда не менялось. Будто никто никогда не уходил и не появлялся. Всё не тянулось, словно в бесконечной пучине страданий и мимо летящих грёз, нет — Чуя никогда не скучал и никогда не вспоминал. Всё это было заведомо очевидным каждому из них исходом, вопрос был лишь во времени — во временах, — если быть точным. Это не могло длиться больше, чем длилось. Все их «недолговременные отношения» длились пять лет. Целая половина от жизни десятилетнего ребёнка, но это сравнение вряд ли тут уместно. И если Накахара когда-либо сказал, что не думал о нём — он соврал. Вся его квартира — вот оно, одно большое напоминание. Чего только стоит кухонный стол или душевая? Наверное, снимай их тогда как порно актёров, они бы заработали целое состояние. Чуя разочарованно вздыхает, понимая, что делал это бесплатно. Хотя, почему же? Дазай мило и явно из добрых побуждений оставил ему добрую половину его годовой прибыли. Почти как проституция, хотя «почти» тут окажется вовсе лишним. Чуя утыкается в чужую утончённую спину, обнимая тонкую талию, и оставляет поцелуй в макушку блондинистых лохм. Наверное, так было правильно. Она никогда не знала об Осаму Дазае. Она не знала, чем Чуя занимался эти пять лет жизни до неё. Их как никогда и не было. Не существовало. Они расплывались под гнётом настоящего, постоянного и до жути правильного быта. Она была самой обычной девушкой. Обычной, если не знать об их встрече. Проститутка по вызову и обыкновенный клиент. Она не смогла сдержать слёз, когда пыталась снять одежду, и они провели в тихих разговорах, кажется, целую вечность. Целую вечность в приглушённом свете ночника. Странное знакомство странным вечером. Чуя не думал о том, насколько неправильно проверять их диалог с Осаму спустя три года перед тем, как сделать предложение кому-то другому, кому-то, конечно, не менее особенному; не знал, имеет ли смысл присылать приглашение на торжество? Был ли в этом хоть какой-нибудь здравый смысл? Кто-то хоть когда-нибудь приглашал своего бывшего секс-партнёра на собственную свадьбу? Почему его вообще посещают подобные мысли спустя столько времени? Это неоправданно много для того, чтобы подобные рассуждения никогда не исчезали из его головы. Он никогда не знал Осаму Дазая. Он никогда не знал, чем он занимается, увлекается, может, работает? Он был словно призрак. Его не знал никто, но он знал всех. Недосягаем и неприкосновенен в своей душе. Он никогда не знал о его мыслях, лишь иногда, если тот оставался у него ночевать, Дазай мог начать говорить, будто в пьяном бреду, даже будучи полностью трезвым. Накахара всегда внимательно слушал, но никогда не смел добавлять что-то в такие моменты. Он попросту не знал, что, собственно, должен сказать, слыша подобное от человека, с которым просто спит. Оглядываясь назад, наверное, Накахара посчитал бы правильным выдавить из себя хоть что-нибудь. Очевидно, что это были особые моменты, моменты, когда Дазай пытался открыться для него больше собственного тела, но Чуя, в силу своего возраста, не мог и не хотел понимать этого в упор. Возможно, всё было бы иначе. Но сделанного не воротишь, или несделанного? Как там говорят? Да не важно уже, в общем-то. Чуя лишь смел удивляться, каким образом не то, что соглашался на все те авантюры, которые предлагал Осаму, а в общем и полностью всё это поддерживал. Не понимал и прошлого стремления к постоянной сексуальной близости, когда до звёзд в глазах хочется ещё и ещё, снова и снова, впадая в экстаз от самой мысли о сексе. О сексе ль, или о сексе с Дазаем? От подобных размышлений болела голова. А хотя, знаете. — Как вечер? — резко где-то за спиной вопросительным тоном раздался хриплый голос. — Я не припозднился? Чую бьёт разрядом тока. Он держит в руках бокал шампанского, на нём просто чудесно сидящий чёрный смокинг на пару с такого же цвета рубашкой, и под руку стоящая невеста в белом и длинном наряде. Свадебном наряде. Вокруг куча народу, торжества да музыки. Накрытые белыми тканями длинные столы и алкоголь. Тамада, проговаривающая очередную свою речь в микрофон. Чуя не может позволить себе обернуться. Он не хочет убедиться в том, что собственная память его не подводит. Пожалуйста, только не это. Накахара тактично кашляет в кулак, пытаясь скрыть собственный испуг: — Если только на пару лет, — парень любезно отходит от собственной жены и оставляет её на родственников, ровняясь с нежданным и вряд ли особо желанным гостем. — Не будь так жесток, — Дазай стоял в не менее праздничном белом костюме-тройке, поправляя галстук на шее. Так и не научился правильно его завязывать, балда. Он будто совсем не менялся. Никогда не менялся с того самого момента три года назад. — А она ничего такая, у тебя хороший вкус, — Дазай учтиво крадёт чужой бокал и отпивает из него свою долю алкоголя, облизывая губы от игристого. — У меня были деньги, чтобы снять себе проститутку, спасибо, — Накахара фыркает, наконец бросая ещё один взгляд на новоприбывшего. Теперь-то он всё понял. И почему соглашался на секс в общественных туалетах, и почему не мог отказать в отсосе в метро. Всё складывалось в голове просто идеальным, безупречным пазлом. — Я не отсылал тебе приглашение, — Чуя пытается скрыть дрожь в руках и подкативший к горлу ком, но не перед Осаму. Вряд ли это уйдёт от его внимания. — Всё верно. Я сам пришёл, — Дазай добродушно улыбнулся, зачёсывая чёлку назад растопыренными пальцами, после дотрагиваясь ладонью к чужому плечу и шепча прямо на ухо: — Быстрее, Чу-уя, быстрее, — Осаму нагло пародирует стоны, провоцируя на сжатые кулаки, — тебе не стоит оставлять свою потаску… жену надолго, верно? Она ведь может обидеться и уйти. Дазай тотчас отошёл, предвосхищая бурную реакцию. Чуя не попытался ударить лишь потому, что невеста окликнула его и подозвала к себе для фотосессии. Было неловко пытаться прикрыть выпирающий стояк на брюках, благо пиджак был достаточной длины, чтобы застегнуть его и не выглядеть полным придурком. Хорошо, Дазай. Только не делай глупостей. Только не делай, мать его, глупостей. Накахара чувствовал, что его уже ведёт от всего этого. Если Осаму выкинет что-нибудь ещё, ещё хоть что-нибудь, о Боги, Чуя не сможет сдержаться. Он просто не сможет. И Дазай об этом прекрасно осведомлён. В просторном помещении становилось как-то слишком жарко, голове дурно всего от нескольких бокалов шампанского. Если вообще от него. Парень смотрит на своё покрасневшее лицо в отражении зеркала сквозь пальцы, пытаясь взбодриться и не подавать виду. Нельзя портить этот вечер. Хотя бы ради неё. Ради её прекрасной матери и строгого, но чаще весёлого отца. Ради гостей. Ну же, Чуя. Чуя. Чуя. Чуя Накахара. Сейчас не время думать обо всём этом. Лучше вообще не думать. Из собственных мыслей парня вывел звон, исходящий из глубины зала. Кто-то вежливо постучал чайной ложкой по стеклянному стакану для привлечения внимания. Пошли тосты и пожелания. От сердца будто на секунду отлегло. Накахара мило улыбался, подперев щёку кулаком, и кивал всем, кто желал им всех благ. Мысли были не о том. Девушка рядом была в приподнятом настроении, разговаривала со свидетельницей и хихикала о своём, благодаря за многочисленные пожелания. Горло жгло от постоянно льющегося по нему алкоголя. Зазвучал третий тост. Все в зале затихли, устремляя своё внимание на гостя. Тонкие пальцы приподняли бокал за ножку, протягивая его в сторону жениха: — Дорогие молодожёны! Я искренне рад за вас, особенно за тебя, Чуя. Зная тебя столько лет, я и подумать не мог, что ты ухватишь такую прелестную даму. Присоединяясь ко всем другим пожеланиям, что уже успели прозвучать в этом зале, хочу добавить, — Осаму, видимо, решил продырявить в Чуе дыру своим взглядом, — надеюсь, что с каждым годом, проведённым бок о бок, ваша любовь будет становиться лишь глубже, пусть страсть в ваших отношениях не угаснет до самой смерти, благие вести будут посещать ваш дом чаще всех остальных. Кампай! — мужчина опрокинул в себя половину бокала, ухмыляясь и продолжая смотреть на Чую с хитрым прищуром. Блядь. Он проебался. Накахара выбегает из главного зала на прохладную пустошь улицы, нечаянно громко жахнув дверью. Вряд ли кто-то заметил. Если это вообще возможно — не заметить отсутствие жениха. Чуя шуршит по карманам и разочарованно вздыхает, поняв, что оставил пачку табачных в уличном пальто на вешалке. Шаркнув подошвой чёрных туфель в недовольстве тот обернулся, собираясь возвратиться назад. Наверное, стоило просто попросить охрану выпроводить непонятно откуда взявшегося партизана, но что-то не давало. Что-то струнящее в сердце, что не просто давило на «совесть», а било по его чувству полноценности. Парень вдруг застыл в оцепенении, встречая взглядом чужой. Паршивые, лживые омуты. Сучьи омуты. — Куришь? — Осаму поравнялся с Накахарой, протягивая сигарету меж двух пальцев. Бесконечно мудак. — Нет, просто стою на морозе. — Ну и отлично, у меня как раз одна осталась, — Осаму пожал плечами, стискивая штакет меж зубов и щёлкая кремневым колёсиком зажигалки, прикрывая огонёк от ветра ладонями. Бесконечно, бесконечно мудачьё.

***

Попросить шофёра преждевременно впустить в свадебный лимузин не было проблемой, когда ты, непосредственно, платишь. Много платишь. Машина встретила парней игривой неоновой подсветкой ультрамарина. Кожаная обивка, тихая, вовсе не мешающая музыка. Она создавала нужную атмосферу и совсем не приглушала выделяющихся стонов на пару с причмокиваниями. Чуе пришлось неудобно расположиться на чужих бёдрах, пока руки Осаму нескромно елозили по всему его телу. Правду говоря, ещё в одежде. Дазай смотрел ему прямо в глаза, мягко улыбаясь. Спина Накахары выгибалась под гнётом резкости его движений, то, как он оглаживал чистую кожу, можно было назвать искусством. Длинные пальцы стали стягивать чёрный пиджак с подтянутого тела, но остановились на полпути, оставляя его на кистях рук. — Настолько важно, чтобы мои руки не имели возможности двигаться? — Чуя морщит нос, держа кисти рук за спиной, и опускается лицом в чужое плечо, пока разгорячённые ладони обводят его рёбра одно за другим, опускаясь к животу и едва дотрагиваясь к нему, заставляя мысленно вымаливать большего. Накахара мычит, извиваясь от чужих прикосновений. Боже, как он хочет Дазая. До безумия. Мурашки разбегаются по всей его коже, когда его кусают за мочку уха и вылизывают резкую линию челюсти, опускаясь к шее. — Я тоже тебя хочу, я… — Осаму шепчет, заставляя просто расплываться от горячего дыхания в свои ключицы. Дазай целует их, выводит кончиком языка выпирающие кости, доводит до полного бреда одним лишь треском ширинки. Чуя кусает того за шею, даже не обращая внимания на тугие бинты на ней. Дыхание Дазая тоже сбивается, и совсем скоро Накахара чувствует необычное давление собственными бёдрами. Осаму скалится, кусая нижнюю губу, и прижимает Накахару за талию к себе. Он вжимает того, заставляя почувствовать уже второй разряд тока за этот вечер. Господи. Чуя трётся задницей о чужую эрекцию будто на автомате, заученными движениями. Как же до боли всё это знакомо. Дазай прикрывает глаза всего на какую-то секунду, позволяя себе расслабиться и насладиться ощущениями, но он не Осаму Дазай, если остановится только на этом. Ему не нужно «меньшее» из возможного.

***

Чуя выгибается и пытается сдерживать стоны, хоть Дазай и говорил, что это необязательно. Его ноги дрожат, будучи развратно разведёнными в изощрённой позе. Он стоял бы в коленно-локтевой, если бы только его руки не были связаны за спиной. Его лицо упирается в чужую шею, изредка кусая кожу от напряжения. Осаму тем временем беззаботно вводил в того пальцы, предварительно смазав их лубрикантом. Всё это так неправильно. Так, сука, неправильно. Дазай сильно сжимает одну из его ягодиц, после чего вводит в кольцо мышц уже около трёх пальцев, разводя их внутри и проталкивая всё глубже. Он знает, как заставить чужие колени дрожать, он знает тело Чуи лучше, чем кто бы то ни был. На то он и Осаму Дазай. Он как едкий сигаретный дым, как приход от амфетамина, как последний бокал вина или облизанная марка. Ты будешь в порядке, ты будешь думать, что в порядке, пока он не пропадёт из твоей жизни так же неожиданно, как появлялся. Никто и никогда не смог бы сделать с Накахарой то, что делал он. Чуя не позволит пользоваться собой, если сам этого не захочет. А не захотеть Дазая вряд ли возможно. Осаму, пожалуй, самый странный, самый загадочный и конченый, напрочь отбитый человек в его жизни. Были бы только у них в этом различия. — Почему ты… пришёл? — шепчет Накахара, не в силах говорить громче. — Мне нужен был какой-никакой план отступления, не думаешь? — его свободная рука елозит по чужой спине, вызывая бурю мурашек. Чуя молчит, прекрасно понимая, о чём он говорит. Три года назад Осаму посчитал, что Накахара слишком привязан, что будет слишком плохо, если он начнёт проявлять чувства намного глубже и серьёзнее, чем были тогда. Он хмыкает, надеясь, что проблема была не только в этом. Умалчивает собственное желание расспросить. Он не хочет знать. Накахара улыбается самой искренней улыбкой, что у него была, и, пожалуй, самой грустной, жаль только, что Осаму не увидит — поза не очень подходящая. Качая головой, тот сжал пиджак за своей спиной пальцами, вздрагивая от каждого толчка пальцами внутри себя. Было тягостно ощущать все эти обременительные, сокрушающие чувства. Чуя готов быть кем угодно, стать кем угодно, только пожалуйста, дайте ему ещё раз ощутить столь фееричный оргазм, как и три года назад. Стоны льются из чужих уст один за другим прямо в такт толчкам, и Дазай лыбится, понимая, что не забыл, как обходиться с капризным телом Чуи Накахары. Со стороны ресторана раздаётся танцевальная музыка, яркий хохот приглашённых гостей, какие-то совсем смазанные диалоги звучали на улице, отдаваясь несвязной болтовнёй на фоне. — Вы спите? — задал вполне ожидаемый вопрос Дазай, заканчивая с растяжкой и вынимая склизкие пальцы. — Нет, — Чуя обдаёт чужую шею горячим дыханием, плавя её до, кажется, всех ста градусов, — не спим. Осаму промолчал, сосредотачиваясь на процессе: тот огладил чужое бедро ещё раз, опускаясь пальцами к чужому члену и плавно проводя ими по всему основанию до самой головки, где чувствовался выступивший предэякулят. Чуя вздрогнул, тяжело вздохнув и, кажется, забыв выдохнуть: сильные руки Дазая легли ему на яркие линии бёдер, медленно опуская их вниз, будто ненарочным намёком. — Она травмирована сексом с мужчинами, а у меня просто не встаёт на женщин, — объяснился парень, поддаваясь напору чужих рук, меняя положение собственного тела. — Идеальная пара, — не без доли иронии в голосе прошептал Осаму, подставляя головку собственного члена к колечку мышц, выжидая чужую реакцию. Накахара мечется, совсем не зная, куда деть расплывающееся в гормонах сознание. Хочется дрожать, хочется умолять, хочется принять в себя как можно больше. До последнего. Стать симбиозом, слиться в единое целое, коим они были всегда. Три года назад. Чуя прячет заслезившиеся глаза под изредка вздрагивающими ресницами. Я тебя помню.

***

Колени Чуи разъезжаются в стороны, когда он медленно опускается тазом, позволяя чужому члену проникнуть в себя. Словно проткнуть насквозь. Проникнуть в самую душу. Разорвать сердце на ошмётки их прошлого. Их прошлых. Пожалуй, это самые искренние отношения, что были у Накахары. Отношения, что завязаны лишь на телесных утехах всегда более сердечны, ведь поселять в чужих головах фальшь, глагольствованную собственными устами, просто не имеет как такового смысла, когда вы не сходите с ума от так называемой любви. Пальцы Осаму впиваются в его кожу, он шипит от того, каким же узким ощущается Накахара, несмотря на растяжку. Дазай чувствует, как под его ладонями по упругой коже пробегают мурашки. Сам же Чуя горит внутри от желания, он смотрит на то, как голова напротив него откидывается на мягкое сидение, слышит тихое, но учащённое дыхание, казалось, может даже уловить чужое сердцебиение. Если это сердце у Дазая вообще есть. — Блядь, — чужой, врезавшийся в уши голос выводит Накахару из забвения, заставляя обратить на себя внимание, — Чуя, ты знаешь правила, — Осаму подаётся бёдрами навстречу, заставляя того полностью осесть на своём члене. Тот резко взвизгнул, ощущая такую резкую заполненность внутри себя. Он машет головой в утвердительном жесте и тяжело дышит, стараясь полностью расслабиться и привыкнуть. Или вспомнить. — Вот и славно, — Дазай скалится и щурится от того, как Чуя плавно начал двигать бёдрами из стороны в сторону, аккуратно насаживаясь на член. Сука. Дазай издаёт сдавленный стон, обволакивая талию парня своими руками и заставляя того остаться в одном положении, толкаясь в него самостоятельно. Как прелестно. Медные пряди совсем растрепались, и от прежней красивой укладки совсем ничего не осталось. Чёрная рубашка оголяла изящную линию ключиц, слегка спадая с одного плеча, а по всему его телу стекают прозрачные капли пота. В глазах горит азарт, горит давно забытая страсть, миллионы звёзд сверкают в его очах и стекают слезами на подбородок. Стоны и скулёж, что исходили от Чуи, стали намного громче, когда темп совсем изменился: из плавного и аккуратного перерос в резкий и быстрый, абсолютно животный. Внизу слышались хлюпающие, мокрые звуки смазки, быстрые удары тело о тело. Накахара буквально извивался во всём теле от того, как охуенно было чувствовать в себе эту заполненность, как давно он хотел просто слышать чужие стоны и закатывать глаза от очередного толчка внутри себя. Как горячо. Дышать было абсолютно нечем, весь кислород будто испарился в то самое мгновение, что они зашли в автомобиль. Кожа вся горячая, а руки за спиной начинают затекать от не совсем удобного расположения. Совсем как раньше. Осаму не смеет ограничивать себя в высказываниях, называя Чую шлюхой и подмечая, как тот совсем не сдаёт позиций, отчего упомянутому и вовсе сносит голову. Он чувствует, как пульсирует его собственный член, ощущает, как в ушах звенит, и он может слышать разве что стук собственного сердца и ощущать, как с каждым толчком внутри себя он приближается к оргазму. Да, Осаму, пожалуйста, пожалуйста, ещё немного, ещё совсем немного, прошу! Чуя не в силах сдерживаться: он прогибается в спине настолько сильно, что, кажется, Осаму мог слышать хруст его позвонков; тот вцепился ладонями в чужие колени, откидывая голову назад, и с криком изливается на свою рубашку и, частично, на живот. Осаму же кончает внутрь, как всегда и делал. Перед глазами пелена, на щеках слёзы. Оба пытаются отдышатся, а Чуя и вовсе не имеет сил, падая туловищем на второго и вновь утыкаясь лицом в чужую шею. На телефоне около пятидесяти пропущенных, а водителю явно нужно будет хорошо доплатить за то, что они тут устроили, но сейчас Чуе просто хорошо. Им двоим хорошо. Они знали, что этим закончится.

***

Накахара скидывает белоснежное полотенце с собственной талии, оставляя его бесполезно валяться на полу, сам же он садится на край кровати, наблюдая за тем, как лежащий на ней Осаму втыкает в телефон и, кажется, с кем-то активно переписывается с абсолютно невозмутимым лицом. — Давай ещё раз, — Чуя окликает того, забираясь на кровать полностью и всецело оглядывает Осаму сверху вниз, опираясь ладонями о матрац. Второй выгибает одну бровь, поворачивая лицо к парню, но не сразу переводя на него взгляд с экрана телефона: — А зачем ты тогда душ принимал? — Дазай всё же блокирует телефон и откидывает его на подле стоящую тумбу, после поднимаясь с постели и обходя Чую с другой стороны, оглаживая его спину руками и призывая упереться грудью в постель. — Не знаю, в нём и захотелось, — Накахара чувствует немые поцелуи по своему позвоночнику и грубые прикосновения к бёдрам, выдавливая из себя тихое мычание. Осаму кивает, будто второй мог это видеть, и продолжает разговор: — Я всё хотел спросить, — Дазай проникает сразу двумя пальцами в чужой ректум, дабы проверить растяжку. Чуя не реагирует. Прекрасно. Накахара мычит, вопрошая, и прикрывает глаза, подаваясь телом навстречу худощавым фалангам. — Твоя жена знает о том, куда ты деваешься по средам и пятницам? — Осаму ухмыляется, входя пальцами поглубже, и этим лишь мучает партнёра. Знает, что мучает. — Думаю, что знает. Мы никогда об этом не говорили, но, — Накахара хватает ртом воздух, который у него вырывают резко задетой простатой, — думаю, что было бы странно, если бы она не догадывалась, — Чуя утыкается красным лицом в простыни и сильно сжимает одеяло в кулаках, при этом просто прекрасно выгибаясь в спине. — Хорошо, а теперь заткнись, — Осаму упирается коленом в матрац, другой же ногой оставаясь стоять на полу. Одна рука ложится на чужой затылок и хватает пальцами за рыжеватые локоны, натягивая их на себя, вторая рука проталкивает головку члена в колечко мышц. Чуя не знает, зачем и что заставляет его каждый раз идти и трахаться с Осаму. Наверное, потому что Осаму Дазай умелый любовник, а Чуя Накахара просто любит секс.