Разбиться

Комиссар Дейв никогда не снимал свои очки. Об этом знал каждый. Из-под стекляшек лишь изредка проглядывались чернеющие круги под глазами, тщательно скрываемые отражениями других людей. В купе с бледной кожей и тёмной формой смотрелся он, по мнению Тори, обворожительно. Как поэту, ей требовалась муза, пусть пока что и не предстающая в полном своём очаровании. Ей хватало и этого небольшого мимолётного внимания, чтобы в ежедневниках между строк появлялись краткие четверостишия, складывающиеся в поэму, посвящённую чистой красоте, скрытой в тенях идеального города. Вдохновение было главным даром Дейва, которым он умел делиться. У него были узловатые пальцы, перечёркнутые тонкими шрамами, что наверняка шли дальше по рукам, оканчиваясь рваным штрихом на предплечьях. Пахнущие металлом каштановые волосы, чуть вьющиеся на отросших концах. Гордая осанка, словно у настоящего аристократа. Казалось, натяни бард струны, и комиссар без проблем смог бы по ним пройтись. А лучше всего было бы станцевать, путаясь в кружевах медленного вальса, пока Тори будет тихо смеяться, утыкаясь Дейву в плечо. Правда, в её сознании никак не представлялось его выражение лица в тот момент. Что бы это могло быть? Может, что-то хорошее? А вдруг там отчуждённое отвращение? Пожалуй, незнание отговаривало её от поспешных действий. Но сдерживаться становилось всё тяжелее и тяжелее, они стали слишком часто пересекаться взглядами, пускай таинственного взора было не увидеть. Но она уверена, что он чуть приподнимал бровь, на его губах проскальзывала ухмылка, и лицо принимало совершенно прекрасное в своей простоте выражение смущения. А глаза… О, это была отдельная тема её редких мечтаний. Спустя какое-то время, она решила для себя, что те были карими, глубокими и до безумия живыми. В них его же отражения смеялись, грустили и гневались. А как бы они сияли в свете старых свечей или при мерцающей лампе… Тори порхала крохотной бабочкой, заметно повеселела и в неопределённый момент стала напевать замысловатые песни, пока убиралась дома, представляя себя на сцене. А среди зрителей всегда стоял он. Узнавались широкие плечи, наушники и поза. Она не видела выражения его лица, но именно он начинал аплодировать ей самым первым. Именно он подходил к ней с букетом цветов. Именно он притягивал её за плечи горячими руками, когда красный занавес укрывал их от зрителей, и оставлял поцелуй, пылающий на щеке ещё сильнее, чем отпечатки пальцев на коже. Но как бы Тори не вила фантазии паутинкой, лицо Дейва всегда оставалось смазанным и нечётким, а проявлять его ей было откровенно страшно. Она с трепетом ужаса ждала ночи и сна, долго ворочалась на холодной постели. Так не хотелось видеть этого разочарования или неодобрения… Она уже не могла писать стихотворения, изводя себя посторонними мыслями. Она долго с ним не общалась и не виделась, нервничала, но была счастливой. Её мама, заметив настроение дочери, лукаво улыбнулась и спросила, а не влюблена ли она случаем. А той не оставалось ничего, кроме как побыстрее попрощаться и вылететь за дверь, пока в голове бушевали озарённые идеи. Дело в том, что причиной волнения была и недавняя ссора. Она так нервничала, так переживала за неудачный экзамен, что совершила ужасную ошибку. И сейчас ей бы хотелось это загладить, сходить вместе с Дейвом в кафе. Ничего плохого ведь не должно произойти? Они просто посидят вместе, возможно, вместе обсудят её стихотворение… И это должно быть идеальное стихотворение, в котором она выразит сожаление и, может быть, попытается сказать о своей симпатии. Писать аккуратно было трудно, руки дрожали и перечёркивали слова. Она исписала три листа, прежде чем удовлетворительно посмотреть на ровные строчки. А потом ей предстояло написать Дейву. Сидя сейчас перед ним на лавочке посреди площади, она цепляется за эти воспоминания, набираясь смелости признаться. Во всём признаться. Дейв ведь понимающий человек, очень стеснительный просто и только! Они тогда мило посидели, выпили по кружке вкусного чая, она зачитала ему старательно написанное произведение. И она была готова поклясться, что карие глаза сверкнули полуулыбкой. В тот момент не осталось ни единого сомнения, что они неравнодушны друг к другу. Могла ли она понравиться ему в тот момент, когда впервые пригласила на своё выступление? Или когда он принёс ей цветок? Он до сих пор стоит в её вазе, как символ любви. Тори берёт Дейва за руку, чувствуя рубцы шрамов на тонких паучьих пальцах, которые тут же расслабляются, не проявляя никакого интереса к тому, кто потревожил их покой. За стёклами очков не видно просветов, а сам он напрягается. — Послушай, я знаю, что поступила нечестно по отношению к тебе, и сейчас не лучшее время для этих слов, но все мои чувства были настоящими, — она выдерживает паузу, но комиссар ничего не говорит и не делает. — Ты мне очень нравишься! Мне бы хотелось быть с тобой, понимаешь? Она не надеялась на прямое и уверенное да, ей бы хватило сплетения рук и быстрой улыбки, но Дейв застывает камнем. И на лице, что так много раз с момента похода в кафе улыбалось ей, отчётливо угадывается пустое безразличие с примесью гнева и отвращения. Он высвобождает свою руку. — Ты мне никогда не нравилась, даже тогда, когда я не знал, что ты — шпионка. Теперь тем более. Тори кусает губы, чтобы не закричать, глотает слёзы, но не верит. Нет-нет-нет, не может всё ТАК пойти крахом! Она ведь видела! Точно видела! Она не жаловалась на зрение или галлюцинации, ни за что не признает такого отказа. Может, он очень сильно злится? Конечно, она ведь так поступила, а сейчас уже признаётся в любви. Это подходящий повод для таких слов. — Я… понимаю, что ты злишься, — она подбирает слова, — и мне очень стыдно, но… быть с тобой — это моё искреннее желание, не навеянное кем-то, мой осознанный выбор, ради которого я отказываюсь работать с Калебом. Дейв неожиданно глубоко вздыхает, мгновенье, и вот его очки у него в руках. Тори смотрит, не отрывается, слова комиссара звучат набатом, как сквозь вату. Она почти его не слышит, но чувствует, как первые слезинки очерчивают линию подбородка и звонко капают на сжимающиеся в опустошении сил кулаки. Глаза, не карие, не живые, такие же чёрные и беспросветные, как и его очки. Сам он не стеснителен, отнюдь, он устал и невесел. Его молчание было незаинтересованностью, а их встречи, пожалуй, волновали только её душу. Не более. Она была для него частью навязанной повседневности. — Даже знать не хочу, для чего я тебе понадобился, — он протирает очки, сурово смотрит на неё и встаёт со скамейки. — Не тревожь меня по таким мелочам. Мне есть чем заняться. Грубый, как необработанный металл. Он всё такой же изящный, шагающий по струнам её души, отдаляющийся к грифу, где музыка для них угасает и уже почти не звучит. Она никогда для них и не звучала, разве что Тори представляла её в своей голове. Она уже не интересуется этим. Она чувствует себя разбито, опустошённо. Пустые листы на столе её уже не тревожат. Не осталось радости и грусти в этом мире, словно всё сошлось в той точке, в роковом столкновении их первого знакомства. Душа без музы увядала стремительно. Поэтому ей было совсем безразлично стирание. Она была рада. Забыть обо всём этом, не чувствовать себя виноватой, глупой, потерянной девчонкой, что вмешалась в крупную игру, а потом переложила всю ответственность на чужие плечи. Это был такой срам, что ей даже мысль не приходит в голову, что она могла бы встретиться перед этим с Дейвом, поговорить, ведь на такие мелочи нет времени. Не у него, не у неё. Её встречает белая вспышка. А потом Тори, новая Тори, возвращается домой к старой себе. Одинокий цветок в вазе засох настолько, что мог рассыпаться от любого дуновения ветерка. Трогать его, отчего-то, совсем не хотелось, пусть он и не вписывался в общий интерьер квартиры. Она отставила его на дальнюю полку, где он мог простоять хоть до скончания времён. Через время всё встало на свои места, и вот, по случайности она врезается в кого-то, пока спешит на своё выступление, повторяя стихи на ходу. В руках у неё стопка бумаг, которую она не роняет и та не рассыпается, как бывает в романтических фильмах. Но она падает, а стоящий впереди успевает схватиться за растущее неподалёку маленькое деревце. Очки с незнакомца слетают. Тори шипит и смотрит прямо в глаза обернувшегося. Чёрные беспросветные обсидианы пленяют её, пока молодой человек смотрит, кажется, с удивлением и недоверием. Он не помогает ей подняться, забирает очки, протирает их краем своей формы и, прежде чем надеть, смотрит на неё. Вновь с тем же недоверием, но уже более безразлично. На это было абсолютно всё равно. Всё равно на собственное выступление. Всё равно на испачканные штаны. Всё равно на смятые листы. Её влюбляет холодная темнота агатов. Потому что если влюбиться в карие глаза, то никогда не сможешь их разлюбить.