Хочу научить тебя убивать.

"Про жизнь бесполезно думать.

Жизнь можно только жить"

- Виктор Пелевин, "Непобедимое Солнце".

***

- Хочу научить тебя убивать, - он – как всегда – загадочно улыбался, смотрел в глаза пристально, немного сощурившись, и вроде бы совсем не был смущен толпой обессиленных бессмертных, распластавшихся вокруг. Голод протянул мне руку. Мы с ним не виделись так давно… Столько всего успело произойти – голова шла кругом. Признаться, я даже стала немного скучать по временам в белой комнате, хоть и сама боялась себе в этом признаться. Тогда мы беседовали каждый день. Сначала недолго, но постепенно время диалога могло доходить и до нескольких часов, пускай и пролетало буквально за пару мгновений. Всадник был интересным собеседником. Хоть и немногословным – говорила в основном я – но все же он внимательно слушал, постоянно уточнял всякого рода подробности, задавал нелепые и забавные вопросы. Иногда он рассказывал про свой мир. Правду сказать, никогда в жизни мне не было так любопытно. Другие физические законы, другая логика, все абсолютно от нашего отличное! Общего у нас действительно было немного: мы оба были способны отбирать чужие силы. И оба до дрожи в коленях любили жизнь и не собирались с ней расставаться. Имеет ли значение все остальное? Я соскучилась. Как загипнотизированная, потянулась своей рукой к его мраморной ладони, обращенной в мою сторону. Значит ли это, что он тоже скучал? Тосковал по простым прикосновениям? Буквально пара миллиметров отделяла нас друг от друга, когда я замерла. Мои пальцы дрожали: казалось, будь судороги хоть немного сильней, я бы уже коснулась его. Но тонюсенькая прослойка воздуха все еще оставалась, Голод нахмурился, не понимая происходящего. Я одернула руку: - Убивать?! Он только кивнул. - Я не хочу никого убивать без необходимости! Разве жизнь – не самая главная ценность? Единственное, отсутствие чего ничем нельзя возместить!? Никуда я с тобой не пойду! – последнюю фразу произнести мне было куда тяжелее остальных. Что-то было между нами, что-то, подтверждением чего был тот поцелуй, что заставляло мои внутренности сжиматься в крохотный шарик, когда я была рядом с ним, что-то, что заставляло меня перед сном пробираться к окну и жечь ментоловые сигареты, желая ощутить легкий табачно-мятный аромат. Я бы пошла с ним куда угодно, кому я врала? И только последние крупицы рациональности удерживали меня от этого безумия. Никого убивать я не собиралась. Хватит уже жертв, павших в двух войнах. Голод ненароком отступил на пару шагов – в разговоре со мной он всегда делал так, когда волновался. Видно, тревога перебивала в нем мысль «на Вики мои силы не действуют», и та, подчиняясь, уступала место старой привычке. Затем он заметил свою оплошность, виновато улыбнулся, посмотрев куда-то в сторону, неожиданно плюхнулся прямо на землю, уселся по-турецки и, призывно похлопав рядом, произнес: - Объяснишься? Это не было угрозой; я знала – ему и правда любопытно, почему я так думаю. Его детская наивность меня позабавила, он вообще часто так делал: в любом месте и в любое время Голод был готов слушать собеседника, был готов к многочасовому монологу. Даже если это время и место были уж ну совсем не подходящими. По моему взгляду ли, или общему внешнему виду он понял, что что-то не так. И, подумав буквально с секунду, хлопнул себя по лбу (видеть, как он перенимает мои мелкие земные привычки – особенное удовольствие), снял плащ и постелил его рядом. Как будто бы только нежелание испачкать платье отделяло нас от очередного разговора по душам. Забавно. Неужели, Голода ничуть не смущали несколько десятков обессилевших бессмертных рядом? - Да, но мне бы хотелось… если можно… - я махнула рукой, в сторону лежащих без сознания каким-то сакральным полумесяцем ангелов и демонов. Он снова хлопнул себя по лбу и кивнул. Я аккуратно накрыла его подавляющим способности энергетическим одеялом. - У вас есть десять секунд, чтобы убраться отсюда, - крикнул он начинающим приходить в себя, - время пошло. Все действительно разлетелись быстро – никто не хотел испытать на себе способности Голода снова. Только мои друзья взглянули на меня, немо спрашивая, мол, нужна ли помощь? Я отрицательно мотнула головой, заверив, что все в порядке – знала отчего-то: Голод не причинит мне вреда. За названные им десять секунд вокруг действительно стало пусто. Я аккуратно присела на разложенный плащ. - А если необходимость возникнет? Ты сказала, что не хочешь никого убивать без необходимости. Но если она все же будет? – Всадник внимательно смотрел на меня. Я вздохнула: - Не знаю. НЕ ЗНАЮ, НЕ ЗНАЮ, НЕ ЗНАЮ. Я не чувствую себя вправе забирать жизнь, данную не мной. Матерь Жизни права: жизнь – это величайший дар. Голод горько усмехнулся: - Вот только быть одаренным никто не хочет. Буквально: чтобы изъявить такое желание, существо должно прежде этот дар вкусить. Не считаешь бесчеловечным раздавать его направо-налево без разрешения? Его получают все: достойные и недостойные, кто-то оправдает владение им, а кто-то – нет. Как в вашей притче о талантах. Даритель – как это? – «жестокий, жнет, где не сеял, и собирает, где не рассыпа́л». Раз жизнь дают, не спрашивая, почему, не спрашивая, ее нельзя и забрать? – Всадник искренне пожал плечами – он недоумевал. Правда так считал. - Но разница большая: теперь тот, у кого стоит спросить, уже есть. - Есть ли? – говоря, он касался моей левой руки – как бы между прочим, но я все равно вздрогнула. Его холодные прикосновения обжигали, перемещаясь вдоль пясти к фалангам и обратно. Я не стала ничего говорить, руку одергивать тоже не стала: знала, как важно для него иметь рядом существо, к которому можно прикоснуться. – Некоторые ваши философы считают, что бытие и небытие тождественны. Я засмеялась, вспомнив университетские годы. Знаем-знаем, проходили на философии. - Да они просто старые девственники, понятия не имеющие о жизни за пределами своих коморок! Любой, кто когда-либо дышал, видел мир, чувствовал, влюблялся, жизнь ценит превыше всего! Я ценю. И не могу кого-то такой возможности лишить. Он приблизился к моему лицу: был рядом настолько, что легкий аромат мяты и табака казался мне уже своим собственным, витающим буквально повсюду. Я прикрыла глаза. Честно сказать: я ждала поцелуя. Но его не последовало. - Ты интересная, Вики Уокер. Очень интересная. Едва ли так близко перед собой можно было что-то увидеть, но Голод смотрел внимательно, пристально изучая мои глаза. Я смутилась, не выдержала и отвела взгляд. Всадник же отпрянул и рассмеялся. - А если тот, кому ты очень дорога, к примеру, попросит тебя об этом? Если он знает, что все равно умрет, но умереть захочет именно от твоей руки? Что, если так? - А ты бы смог убить кого-то, зная, что ты ему дорог? А если он вдруг дорог тебе? Я догадывалась: мы сейчас говорим о нем. И то, к чему он вел, мне ой как не нравилось. «Все равно умрет»? Это что еще за новости? Я перевернула ладонь, тыльной стороной которой он аккуратно касался, и сжала его руку. Мне почему-то не хотелось его терять. Голод опять рассмеялся. На сей раз немного нервно. Закурил сигарету. По двору разлилось тугое молчание, Голод смотрел куда-то вдаль, думая о чем-то так глубоко, что иногда забывал струси́ть пепел. Я все еще до боли в костях сжимала его ладонь, словно это помогло бы мне убежать от этой темы. Докурил до фильтра, затушил бычок о лежащий под нами песок и щелбаном отбросил окурок куда-то вниз, в расщелину. - Пожалуйста, Вики Уокер. Научись убивать. Научись убивать, чтобы ты могла убить меня. Я отчего-то очень хочу, чтобы это сделала именно ты. - Да пошел ты нахуй! – я не выдержала. И правда: ПОШЕЛ ОН НАХУЙ С ТАКИМИ ВОПРОСАМИ. В пизду, блять, я сваливаю. Я уже было поднялась, при этом стараясь высвободить руку. И хоть это я сжимала его ладонь, он быстро перехватил инициативу, крепко схватился за мою пясть, притянул обратно и поцеловал. Нежно и аккуратно, словно боялся ранить. Что, на контрасте с несколькими синяками и ссадинами, полученными при резком падении обратно на землю, удивляло. Я все еще негодовала и в душе отправила этого уебка на все четыре стороны, но противостоять ему не могла. Я ведь и правда скучала. По его вопросам, холодным прикосновениям. По его губам - в особенности. И отчего-то мне казалось, что он тоже. Голод не спешил отстраняться, напротив, поцелуй становился все сладострастнее. И когда мы все же разорвали поцелуй, чтобы вздохнуть, он отпрянул, произнеся слегка дрожащим голосом: - А теперь? Теперь ты хочешь меня убить, Вики Уокер? Свист, хлопок. На его смертельно бледной щеке алеет отпечаток моей ладони. Признаться, я сама себя испугалась: не так часто доводится давать пощечины Всадникам Апокалипсиса. Но разве он не заслуживает? Разве не понимает, насколько стал мне близок? Не видит, как я его ценю? Как не представляю мира, где его нет? - Ублюдок. Я хочу тебя, но не убить! И я снова припала к его губам. Под тяжестью тела Всадника, я все больше и больше кренилась к земле, пока и вовсе не упала лопатками на уже весь извалянный в пыли плащ. Знаете, отправляясь в школу, куда в течение последней декады являлась в основном в качестве Советника, я совсем не думала о том, что… все может получиться та́к. И как назло платье с корсетом! Моя яркая помада полосами и отпечатками размазывалась по бледному лицу Голода, и это заставляло сердце биться еще быстрее. Он тоже постепенно переходил от поцелуев уголков моих губ к шее, и мне хотелось большего. Без задней мысли, я схватила упавший где-то подле нас меч, чтобы разрезать корсет. И отчетливо увидела в его глазах, пусть и всего на мгновение промелькнувший, но страх. Не за свою жизнь, нет. За мою. Ему словно не хотелось, чтобы из-за его желаний я брала на себя бремя всю оставшуюся жизнь провести с клеймом убийцы дорого мне человека на своей совести. Блять, как же это сексуально! Клинок быстро располовинил корсет, открывая ключицы и все, что было ниже. Он припал к коралловым косточкам, медленно выцеловывая каждый сантиметр. Моя же собственная помада двойным переносом теперь оказалась на них, кроваво-красными подтеками и дорожками разливаясь по грудной клетке. В перерывах между поцелуями, я жадно старалась избавить его от шелковой рубашки. Очень скоро ее постигла судьба плаща. Следом отправились и штаны с нижним бельем, разрезанное платье. Ни с кем мне еще не было так хорошо, трепетно, уютно и нежно. Несмотря на то, как жадно я острым маникюром раздирала его спину, кусала тонкую кожу на шее и его припухшие от поцелуев губы, он все равно был предельно учтив и аккуратен. Каждое его движение было таким, словно я была сделана из тонкого фарфора, и могла рассыпаться в его руках в любое мгновение. Это приводило меня в экстаз. Эмоции хлестали через край, едва ли я могла о чем-то думать. Но если и могла, то только о том, что такой он лишь для меня. Никому, кроме Вики Уокер, не суждено видеть Всадника настолько галантным и учтивым. Никому, кроме Вики Уокер, не достанутся его поцелуи. И даже прикосновения. Все мое! Эгоистично? Ну и пусть! Зато неимоверно приятно. Сначала пальцы, затем и он сам. Я привыкла, что в подобных делах боли или, по крайней мере - некоторого рода неудобств, не избежать уж точно. Но это был не тот случай. Совершенно не тот. На каждой эмоции я могла сконцентрироваться сполна, ничто не отвлекало нас друг от друга. Я жадно целовала его (да, его губы не давали мне покоя), а он лишь изредка отстранялся от поцелуев, с целью полюбоваться моими бесстыдно стоящими – настолько они затвердели – сосками. Иногда я ласковыми движениями заправляла за уши его длинные волосы, тут же, впрочем, до крови раздирая кожу, оправляющую позвоночник. Его выражение лица практически не менялось: казалось, он был рад любого рода прикосновениям, которых так долго был лишен. Иногда я проводила носком по его икрам или даже бедрам. А иногда просто смотрела глубоко в изумрудно-лазурную радужку глаз. Так или иначе, приятней времяпрепровождения я себе и представить не могла. Кончили мы практически одновременно. Голова слегка кружилась от полученных эмоций и выброса эндорфинов, дыхание сбилось, а сердце колотилось как бешеное. Я полусидела, облокотившись на предплечье, и уж было хотела совсем откинуться на спину, как сидевший рядом Голод вдруг притянул меня к себе и, зажмурившись, обнял. Крепко-крепко, едва оставляя возможность вдохнуть. Ну нихуя себе. И я стиснула его в объятиях в ответ. - Пообещай мне, что не умрешь, - едва слышно пролепетала я. - Обещаю.