Люди любят

— Я не нравлюсь твоей матери, да? Марат стоит на краю щербатого бордюра. Покачивается немного. Держит руки в карманах испещренных молниями карго. Нагло склабится. Нервно стреляет из стороны в сторону антрацитовыми глазами. — Да нет, почему, — Андрей пожимает плечами и осторожно тянет его за локоть с бордюра, — ну, в смысле, у нее, конечно, своеобразная… ну, манера общения. Но это она из лучших побуждений. — Ну то есть не нравлюсь? — он отводит локоть, хмурит темные брови. — Да чего в тебе ей может не нравиться? Андрей искренне не понимает, а Марат отвечает вопросом на вопрос. — Надо было сережку снять? Андрей ничего не говорит, закатывает глаза, хотя вообще-то про сережку хочется сказать: ее надо было не снять, а не надевать. Проблема не в том, что побьют или что-то такое, нет, конечно, а в том, что Андрею дурно от одной только мысли: ухо ему цыганской иглой пробивала Айгуль. Как до этого можно было додуматься вообще? И как она согласилась? Дурдом. Ему иногда кажется, что у Марата что-то съехало в мозгах в тот момент, когда он ебнул стрижку под единицу. Отморозил он себе что-то или вроде того. Все та же Айгуль, правда, сказала, что это каноническое событие. Андрей разглядывает Марата — привычно, сверху вниз, цепляясь за кровяную черточку на нижней губе. Кажется, слишком долго, потому что Марат картинно вздыхает и разворачивается. Бурчит себе под нос: — Айда, короче, все, пиздец, не могу тут под окнами торчать. Андрей поправляет лямку вечно съезжающего шоппера и спрашивает у напряженного затылка: — Что ты так на нее вообще взъелся? Марат дергает плечом. Выдает что-то совсем невнятное, неопределимое и непереводимое ни с одного человеческого языка. В итоге они молча идут по району, вихляя мимо серых многоэтажек. Куда — он не спрашивает, потому что сомневается, что Марат знает ответ на этот вопрос. В целом, молчать вдвоем — комфортно. Уже притерлись друг к другу, привыкли. Перешли и стадию передружбы и дурачества, и стадию восточных сказок с истериками на грани пиздилова. Преисполнились в своем познании. Даже перестали испытывать судьбу, целуясь по темным переулкам. Все равно у них регион, не преуспевающий в развитии терпимости и принятия принципов ненасилия. Если послушать Марата, то им вообще надо не ходить по лезвию, а старательно шкериться по углам. — Нет, ряльно, — он тогда несильно отпихнул его, откинулся на локти, — у меня еще в середине нулевых брата спиздили. Андрей, потянувшийся было снова к припухшим губам, замер. Удивленно вскинул брови. Брата его он видел пару раз. Ну парень как парень, чем-то отдаленно на психа из «Топей» похожий. — Чего с ним сделали? — Спиздили. Под Челнами, вроде. Перепутали с каким-то другим пацаном и спиздили, — и заржал, будто в этом было что-то ахуеть смешное. Андрей сел ровно. Внимательно осмотрел Марата. В ухе у него уже блестела серьга. На ногтях — облупился черный лак. — И тебе не страшно?.. — Да похуй, честно, — он дернул плечом, — просто предупрежден — значит, что? Значит вооружен. Вот ты знаешь, например, что у бабки моей в городе асфальт делят? И хасанят… Короче. У него логика была какая-то просто убийственная: он знал про кучу разного рода жести, доводящей Андрея до нервного тика, но при этом свято верил, что это его и убережет от всяческих страстей. Андрей больше верил в человечество, но завел перцовку от греха подальше. — Если спросят зачем — говори от собак, — наставительно сказал тогда Марат. Провернул в пальцах нож-бабочку. Почему и откуда он это взял — не сказал. Только загадочно блеснул глазами. С другой стороны, теперь они оказались в периоде отношений очень удивительного характера. Его можно было бы назвать периодом зрелой романтики (это как зрелый романтизм!), но язык не поворачивался. Потому что вся романтика их была вот типа таких сумбурных шатаний по улицам, во время которых Марат периодически выкидывал странные фортели… Марат резко останавливается. Оглядывается. Спрашивает: — Хочешь Кирова покажу? Андрей от неожиданности чуть не спотыкается. — Чего? — Кирова. И Ленина. Хочешь или нет? Марат подозрительно лыбится. Андрей жмурится, пытаясь вникнуть в суть предложения. — Ты это серьезно сейчас? — Ваще не шучу ни разу. Ну так че? Андрей хочет сказать: «нет, ты что, ебанулся, на кой черт мне Киров с Лениным?» Вместо этого Андрей говорит: — Ладно? — и сам себе удивляется. Наверное, в их случае — действительно справедливы были мамины увещевания про коллективные прыжки с крыши. Они спускаются в холод метро. Пропускают первый поезд, потому что Марат на станции знакомится с пуделем какой-то бабули и растащить их оказывается почти невозможно. В вагоне — залипают на какие-то идиотские рилсы, хотя интернет и работает из рук вон плохо. Даже начинают спросить из-за сериала «Бригада», но развить тему не успевают — почти пропускают «Площадь Тукая». Выскакивают в последний момент — уже на словах «Бауман урамына чыга аласыз». — Мне, кстати, нравится, что они рассказывают, это вайбово, — Андрей переступает через ступеньку, вспоминая свою детскую забаву — ходить только по нечетным, — в Москве вот просто только на русском и английском. — А на каком еще языке по-твоему в Москве говорить должны? Тоже на татарском? — Марат скачет где-то сзади. Кажется, немного не успевает. — Не ерничай. — Дурак. — Мы что, в пятом классе? — Если в пятом, то ты должен был ответить «сам такой». — Сам такой. Они сворачивают в сторону от шумной Баумана, идут мимо Кремля, куда-то в направлении «Эрмитажа». Вообще-то не так важна конечная цель, но Андрей все же опять пытается выпытать, зачем им Ленин и где он именно находится. Марат выдает исчерпывающее: — Я думаю, это угарно. Потом они долго плутают по дворам, распугивая каких-то детей, гоняющихся друг за другом с палками. Выходят в итоге к обычному многоквартирному на Щапова… перед которым, среди клумб и лебедей из шин, действительно возвышаются бюсты Ленина и Кирова. — Восторг какой, — бормочет Андрей, немного нервно хихикая. А Марат, быстро оглянувшись на окна дома, перегибается через заборчик, срывает цветок и сует Андрею: — На. Это тебе за то, что я знаю одну, — он для наглядности показывает один палец, — дату по истории. — Только не говори, что… — Ага, когда этот, — кивок в сторону абсурдистского Ленина в цветах и лебедях, — родился. — Ебануться, — бормочет Андрей, борясь с желанием дурного Марата тут и расцеловать. Может, он бы даже и расцеловал, если бы окно первого этажа не высунулась какая-то очень злобная бабка. Они, не сговариваясь, бросаются назад, в необлагороженные памятниками дворы. Опять распугивают все ту же ребятню. Ну ничего, им полезно. Будут готовы к взрослой жизни. Возвращаются домой они уже затемно, потому что после культурных мероприятий довольно долго и бесцельно слоняются по центру, иногда коротко касаясь пальцев друг друга, будто бы совершенно случайно. Слушают на Баумана вечерних музыкантов, перепевающих «Дайте Танк (!)» — Марат потом еще какое-то время фальшиво орет ему на ухо их «Утро». «Утро» же их возвращает в брошенный еще днем разговор. — Так че, думаешь и я твоей матери не нравлюсь? — уже среди знакомых детских площадок вдруг опять спрашивает Марат. Запинается, останавливается у качелей. Опирается спиной о железку. Он кажется хочет что-то услышать от него, услышать совершенно определенное — но Андрей никак не может уловить, что именно. Андрей прокручивает в уме их с матерью встречу, припоминает случайные фразы и взгляды. Нет, как будто загвоздка не там. Даже не в их напряженном разговоре. А в чем тогда? — Давай, говори уже, а, а то она тебе щас названивать будет, — как-то слишком нервно бросает Марат. До Андрея тут же доходит — и он выдыхает с облегчением. — Ну так не ей же решать, как и с кем мне свою жизнь строить. Ну типа… Он не успевает договорить, потому что Марат его порывисто обнимает. Значит, попал. Он что, правда думал, что им могут запретить общаться или что-то типа того, потому что Марат своим нефорсим видом шокировал? Треш. Да даже если бы и запретили, то неужели он бы выбрал не смотреть в антрацитовые глаза, не ходить смотреть на бюст Ленина в клумбе, не целоваться до упоения? Нет. Ни за что на свете. — Ну ты и дурак, — бормочет Андрей — и крепко, не по-пацански, обнимает в ответ.