Часть 1
7 декабря 2023 г., 14:24
Наблюдать за людьми, снующими и копошащимся – его любимое развлечение. Вынырнуть из тёмных вод и долго смотреть, упорно, жадно впитывая. Вишапы следуют за ним, юрко прячась среди прибрежных камней. Едва ли у них правда такая же тяга, непонятная и неестественная. У него ненависть к людям исходит на генном уровне, вернее, должна исходить. Любимые чада узурпаторов живут в беспорядке, дышат и любят. Любят отчаянно и мучительно, льют слёзы и смеются так, что слышно среди глубин. Такой очаровательный хаос.
Сцилла должен их ненавидеть. Так ему подсказывает то, что люди называют сердцем, а оно у него огромное, и вибрации стука эхом отдаются по морскому дну. Люди называют его чудовищем и Падшим принцем, а он всё смотрит на них, не в силах оторвать взгляда. Ненавидеть не получается.
Любить – тоже. По крайней мере он хочет так думать, когда смотрит на Царя, что рукой в восхищении водит по перламутровой чешуе да приговаривает: «Ну какое же из тебя чудовище».
Мысли о Реме всегда кажутся более тяжелыми. У Рема горячие руки и горящие одержимостью глаза. У Рема мысли только о величии Ремурии и собственной непобедимости. У Рема разговоры только о нескончаемом и бегущем стремительным потоком прогрессе. И, конечно, о Первозданном море. Сцилла всё это слушает, дыхание затаив, а вода в море словно закипает.
Сцилла говорит не вмешиваться – вишапы слушаются, упрямо водя острой мордой. То, что он видит, кажется ему правильным и красивым. Процветающая Ремурия завораживает, её хочется разглядывать по сверкающим деталям, хочется подойти ближе. Хочется оказаться ближе к нему.
– Таких людей не бывает, – смеётся Рем, пропуская пальцы сквозь серебро волос. Сцилла кривит губы: будто ему не всё равно, что подумают другие. Важен лишь взгляд напротив. – Но мне нравится.
Сцилле неловко стоять на двух ногах, а еще более неловко чувствовать прикосновение чужих губ на своей шее. Эти ощущения такие неестественные, но Сцилла врать не любит, а особенно самому себе, поэтому склоняет перед Царём голову, подставляясь. Божественный жар Рема опаляет кожу, все еще непривыкшую к сухому воздуху на поверхности.
Понимать людские чувства сложно. Сцилла движется так, как подсказывает проклятое сердце, а вишапы идут следом.
Лишь когда жар, незримо сопровождающий Рема на протяжении всего его правления, становится обжигающим и обращается в пожар, Сцилла думает, а всё ли он сделал правильно. Сцилла людей не понимает, но видит, как чумой по Ремурии распространяется возмущение. Охваченный бесконечной тревогой Рем этого не видит, до боли мнёт его плечи, когда они остаются наедине в его покоях, и говорит теперь лишь о пророчестве и потопе.
Вишапы рычат, бьются лихорадочно о скалы вместе с волнами. Над Ремурией дожди теперь льют месяцами, а вместе с небесами свои слёзы льют люди. Злые и напуганные, они просят помощи у того, кого боятся не меньше. Сцилла чувствует, как дождевые капли отчаянно бьют по коже. Сцилла людей не понимает, но там, где у него должно быть сердце, зияет дыра размером с саму Ремурию, охваченную пламенем. Кровь проливается в море, а в воздухе стоит смрад смерти. Последний взгляд Рема, охваченным ужасом, когда печати одна за другой сковывают тело, Сцилла запомнит слишком надолго.
***
То, что он делает – противоестественно его сущности как таковой. Это легко понять, смотря на самого себя в зеркало среди величественных сводов дворца Мермония. Однако, ответа на вопрос, что же в таком случае для него является той самой естественностью, найти не удается. От этого ли он принял приглашение, написанное аккуратным и витиеватым почерком Фокалорс, или решил просто дать людям второй шанс – загадка примерно такого же масштаба. Его имя теперь похоронено в прибрежных песках. Его имя несёт горе и страх, поэтому остается спрятанным под теми же печатями. Теперь он – Нёвиллет. Фамилия, позаимствованная у деревни, где он провел первые годы своего пробуждения, достаточно вычурная, под стать золотому величию Фонтейна. У Фонтейна тень шарма прежней Ремурии, приправленная тем самым прогрессом, что жадно представлял Рем. Нёвиллет, всё глубже погружаясь в законодательную власть, отмахивается от тягучих мыслей о былом, но всплывающий перед глазами образ, ощущение горячих рук и сметающие всё на своём пути амбиции слишком остро врезаются в память. Рема вспоминают как тирана, что в безумии разрушил то, что сам и создал, но никто и никогда из историков не отрицает ту самоотдачу, с которой он строил свою империю. Его огонь обжог всех, отставив рваные раны, из которых всё еще неиссякаемым потоком течет золото. А Нёвиллет вздрагивает, будто в самом деле обжигается, когда до режущей под ребрами боли знакомый взгляд вновь встречается с его собственным уставшими глазами. – Ваша честь, вы весь Фонтейн с ног на голову так переставите, – усмехается Вотрин, вчитываясь в новые законы, касающиеся мелюзин. – Но так этим всем снобам и надо. Всё сделаю в лучшем виде. Отрицать эту сводящую с ума похожесть получается с трудом. Капитан специального патруля безопасности и наблюдения выделяется на фоне других сотрудников своими железными принципами и верностью Верховному судье. А для Нёвиллета поверх этого – слишком долгим и томительным взглядом, непозволительным для подчиненного. Вотрин своим делом горит, и постепенные плоды его трудов оседают желанным спокойствием в большом сердце дракона. Нёвиллет думает, что это нечестно, вот так сравнивать их. Возможно, Вотрин бы даже оскорбился, скажи Нёвиллет напрямую, о ком думает, да только постепенно этот обжигающий образ складывается в один. Он не может уже думать о них по-отдельности, когда чужие горячие руки жадно скользят под рубашку, а воздуха катастрофически не хватает, чтобы надышаться между рваными поцелуями. Нёвиллет задыхается от этих давно забытых ощущений. Вотрин сделает всё, о чем попросит Нёвиллет. На благо Фонтейна, конечно же. И о чем не попросит тоже сделает также отчаянно, если считает нужным. Во время суда дождит так, что жандармы просят людей лишний раз не выходить из дома, да как пропустить такое драматичное событие. Вотрин на скамье подсудимых сидит, низко опустив голову, пока Нёвиллет зачитывает материалы дела не своим голосом. Нёвиллет соврет сам себе, если скажет, что не понимает Вотрина. – Ответь мне, Нёвиллет! Но что он может ответить? Вердикт Оратрис – жирная точка в деле, ставящая всё на свои места.***
– Знаете, чем больше я изучаю деятельность Группы взаимопомощи, тем больше удивляюсь, как они все продержались так долго, – Ризли взгляда от бумаг не отрывает и делает очередной глоток уже остывшего чая. – Слишком у них всё держится на честном слове. Это уж какой силы должна быть эта самая «честь». Нёвиллет сидит напротив нога на ногу и взгляда не отрывает: – Действительно, не понимаете? – Нет, я понимаю. Эти идеалы мне знакомы. Просто это правда удивительно. Конечно, Ризли это кажется знакомым. Ризли эти самые идеалы и писал кровью четыреста лет назад, и под этими же идеалами захлебнулась в морской пучине Ремурия. Идеалы преданности своему делу, граничащие с одержимостью, но всё еще бодро шагающие по грани здравого смысла. На третий раз Нёвиллет уже не ошибается. Мальчишка, захлебнувшийся горечью собственной справедливости, получает необходимую незримую протекцию в крепости Меропид. Сиджвин пишет Нёвиллету письма, а через много лет уже сам Ризли предстает перед ним со знаком цербера на груди и иронично отдающим холодом Глазом Бога. Во взгляде Ризли ведь пылают всё те же костры, охватывающие пространство вокруг своим теплом. Удивился ли Нёвиллет, что именно Ризли устроил уже сам собой напрашивающийся переворот в крепости? Едва ли. У Нёвиллета сотни нерешенных вопросов в голове, надвигающееся пророчество и снующая туда-сюда Фурина. За столько проведенных среди людей веков он все еще чувствует себя чужаком. Ризли свою верность отдает в руки судьи стремительно, прикрываясь своими принципами, и со всей честностью говорит, что чужака в нём не видит. Именно Ризли показывает Нёвиллету свой вариант победы над пророчеством, а язык так и чешется назвать этот ковчег «Фортуной». И именно Ризли открывает Нёвиллету глаза на терзавшее его все эти четыреста лет представление Вотрина. Конечно, Ризли проще понять самого себя, чем Нёвиллету, который едва ли за всё это время приблизился к пониманию людских чувств и эмоций. – Ваша светлость, – Нёвилллет шепчет в чужие губы почти отчаянно. – Обещайте, что не предадите меня. За все эти годы Нёвиллет, единственное, научился проливать слезы не только дождем. Нёвиллет сжимает крепкие плечи, утыкаясь мокрым носом в шею, пока за окном грохочут раскаты грома. Ризли, хоть вслух и не произносит, но наверняка давно связал влияние состояния Верховного судьи на погоду, а поэтому просто гладит по голове, прижимая ближе. Ризли никогда не просит говорить то, чего Нёвиллет не понимает. С Нёвиллета всех объяснений и логических умозаключений уже достаточно, а вот понимания он едва ли где еще может найти, кроме как рядом с герцогом. Нёвиллет не знает, научился ли он за это время любить так, как рассказано в любимых пьесах Фурины. Поэтому он любит так, как может и пока может, жадно впиваясь в него под звуки бьющего по стеклу дождя.
