Нареченный кровью

      Он просыпается в холодном поту, хватаясь за скомканное одеяло. Чувствует мокрые от слёз щёки и дрожащими руками стирает дорожки, что так нещадно катятся из янтарных глаз. Ему нечем дышать, словно весь кислород исчез в комнате. Хочется кричать в пустоту, что сжирает изнутри, но горло будто сдавливает петлёй… Страх не отпускает, лишь распаляется внутри, подкидывая картинки из сна. В комнате темно и душно. Снаружи раздаётся кряхтящий звук веток, что скребут по окну. Чимин не может разглядеть очертания комнаты: всё вокруг плывёт. Он нащупывает рукой выключатель на лампе, и комната озаряется тёплым светом. Погода за окном совсем не радует: в городе разразилась настоящая буря, что передаёт состояние и настроение Чимина.       Часы показывают три ночи. Омега обнимает себя за колени, роняя на них голову, которая готова разлететься на мелкие кусочки. Чимин готов ко всему, лишь бы кошмары исчезли. Лишь бы всё, что он видит во сне и наяву, сгинуло прочь. Короткие ногти впиваются в кожу ног через штаны — так он приводит себя в чувство и пытается вернуться в реальность.       В ушах до сих пор стоит пронзительный крик, который кажется Чимину знакомым. Всё настолько размыто и нечётко, что он не может утверждать наверняка, знает ли того, кто молит его о пощаде во сне, или нет.       Это продолжается на протяжении уже пяти лет, и с каждым годом кошмары становятся всё страшнее. Поначалу всё казалось не столь ужасающим, но когда сны стали перерастать в некие видения, будто галлюцинации, это начало пугать... Начало пугать настолько, что было страшно делиться своим состоянием с друзьями и родными.       Чимин встаёт с постели, находит тапочки, ставит в них свои ледяные ступни и направляется на кухню. Холодная вода должна привести хотя бы немного в чувство — он наполняет гранёный стакан и жадно выпивает точно половину, пока струйки не начинают стекать из уголков губ по подбородку и шее.       Омега следит за мигающим светом фонаря на улице, пока не раздаётся шарканье ног из коридора. Зажигается свет, и одиночество разбавляется присутствием пожилой женщины.       — Опять не спится? — встревоженным и всё еще хриплым ото сна голосом спрашивает она.       — Разбудил? — вопросом на вопрос отвечает Чимин. — Ложись спать. Я сейчас воды попью и тоже вернусь обратно.       — Волнуюсь за тебя, пойми меня, — проговаривает женщина и садится за небольшой стол, кладя на него свои морщинистые ладони. — Не спишь совсем, вечно в своих мыслях. Что же с тобой?       Знал бы он сам, что с ним происходит…       Чимин смотрит на женщину. В тусклом освещении кухни морщины на её лице виднеются сильнее обычного. Она не столь стара, но время её не пощадило, как и обстоятельства, из-за которых пришлось бежать с мужем из Индии. Бежать от англичан, что столь губительно для индийского народа пытались оказать влияние своими устоями. Будучи беженцами, оказавшись без крова и еды, его родители нашли укрытие у тех, от кого бежали... Омега никогда не понимал и до сих пор не понимает, почему родители выбрали ненавистную родному народу страну. Но упрекать их в выборе парень не может. Кто же знает, какие ужасы им пришлось пережить.       Чимин не является родным сыном им, его не ждет семья в Индии: никого не осталось после кровопролития. Семья Бисвас забрала омегу, когда он был младенцем, оставив ему лишь знание о его фамилии, что была вышита на лоскутке ткани, в которую малыш был замотан.       Чимин никогда не спрашивал о семье. О его родной семье. Было страшно узнать правду и копаться в прошлом. Он знал лишь, что его родители стали жертвами чьего-то заговора. Да и слышал он это, ещё будучи ребёнком, пока родители не знали, что маленький Чимин подслушивает поздними ночами разговоры взрослых.       Омега благодарен семье, что забрала его из ада и подарила новую жизнь. Ведь, оставшись там, его могли бы стереть с лица земли, как всю его семью Беди.       Чимин смотрит на женщину, что стала его матерью и заменила ему целый мир. Хотел бы он поделиться с ней своими мыслями, своими страхами и кошмарами, что терзают его на протяжении пяти лет. Но омега боится. Боится быть неуслышанным и отвергнутым. Вдруг родители решат, что он лишился рассудка, и поместят его в лечебницу?       Джита всегда старается быть ближе к Чимину, никогда не скрывает от него ничего. Женщина сразу же рассказала своему сыну о том, что он не их родное дитя. И омега принял это спокойно.       Чимин очень хочет поделиться с ней своими переживаниями. Его терзают мысли, но он не знает, как разумнее будет преподнести матери свои секреты.       Снится ему каждую ночь разное. Но полное боли, скорби и страданий. Он слышит крики, мольбу, тянется помочь, но чья-то рука перехватывает его и отшвыривает назад, словно в другое время, в другую жизнь — такую не свойственную Чимину.       Взгляд его падает на молитвенный уголок, где мама постоянно зажигает благовония, сидя на коленях и прося о мире и процветании.       — Ты никогда не хотела вернуться домой? — не отводя взгляда от уголка, спрашивает Беди. — Сейчас же там всё спокойно?       — Возможно, и хотела, дорогой мой, — грустно отвечает женщина. — Да старые мы с Раджой, куда нам такие поездки? Мы привыкли к этой жизни.       Чимин кивает. Не то чтобы он согласен с этим… Как можно привыкнуть ко взглядам англичан, которыми каждый раз они провожают? Как можно привыкнуть к презрению и отвращению с их стороны? Чимин чужой среди них, пусть и рос с ними бок о бок. Но свой ли он среди своих?       — Почему ты спрашиваешь? — интересуется Джита.       — Что, если я скажу, что мне снится родная земля? — очень тихо говорит Чимин. — Что, если я вижу во снах места, где мог бы расти и жить?       Со стороны слышится тяжёлый вздох. Джита приглаживает свои тёмные, но с лёгкой проседью волосы, смотрит на подсвеченный противным жёлтым светом профиль того, кого вырастила, и не может унять в себе печаль, что ложится на её плечи плотным покрывалом: женщина потеряла былую красоту, её муж слишком стар, и вернуться в Индию и мысли у них нет. Как и у Чимина… Но, кажется, что-то переменилось.       Джита поджимает губы, присматривается к сыну, думая увидеть изменения в нём. Омега становится другим — неужели пришло время принять сказанное брахманами двадцать пять лет назад?       — Ты хочешь вернуться туда? — с дрожью в голосе спрашивает Джита.       — Хочу найти ответы на свои вопросы, — устало, со сквозящей болью в голосе произносит Чимин.       «Хочу перестать чувствовать липкий страх и благоговение, что приходят во сне», — думает омега.       А вернуться на родину, которую не знаешь, и вовсе страшно. Вернуться, чтобы узнать правду. Но ведь не у кого даже спросить, потому что все те, кто знал его родителей, мертвы. Возможно, Чимин думает, что, вернувшись туда, ступив ногами на родную землю, найдёт все ответы. Но если раскрытая им правда страшнее любой кары на земле?       Он подходит к матери, нежно проводит по её морщинистой руке, успокаивая женское сердце, что беснуется только от одной мысли о возвращении Чимина обратно. Джита заглядывает в янтарные глаза и понимает, как быстро вырос сын…       — Ложись спать, я тоже пойду.       Чимин помогает матери встать и доводит до спальни. От женщины так и веет удручённостью. Омегу это беспокоит, но вслух он ничего не говорит — лишь дарит лёгкую улыбку, прикрывая дверь. Беди возвращается на кухню, опускается на колени перед алтарем и зажигает благовония.       Его родители исповедуют шиваизм. Они считают калипоклонников кровожадными, и Чимин прекрасно знает, о чём говорят его родители. Пусть он очень редко молится и бывает на службах, что устраивают индийские коммуны на территории Англии, но хорошо знает свою религию и уважает всех божеств.       — Тёмная Мать, прости дитя своё. Я редко молюсь, — сложив руки, омега обращается к Богине совсем тихо, боясь, что Джита может услышать. — Но прошу: помоги заблудшей душе понять, что происходит. Помоги найти путь своему дитя.       Омега сидит ещё недолго, молится за родных и близких, прося проследить за ними и уберечь от невзгод и напастей. Он встаёт с колен, проходит в свою комнату и укладывает себя в постель, надеясь поспать без кошмаров. Лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам снаружи: соседская собака воет, точно демон вселился в неё; по окну стучат тяжёлые капли, срывающиеся с неба. У Чимина на душе в это время будто камень. Ему кажется, что духи говорят с ним через погоду.       Сон быстро настигает уставшее от стресса тело. Лай уже не столь громко слышится, и погода, кажется, успокаивается, словно не хочет мешать отдыху омеги. Чимин чувствует, как тело наконец расслабляется. Уже на грани сна он радуется, что сможет отдохнуть.       «Вернись-вернись-вернись-вернись».       Чимин резко открывает глаза, вскакивая. Вокруг тишина — ни дождя, ни ветра. Словно его поместили в вакуум, где нет ни единого звука, помимо нарастающего шёпота. Небольшими ладонями Чимин прикрывает уши, не понимая, откуда слышится чужой шёпот. И это начинает сводить с ума.       «Дитя должно быть с матерью. Вернись».       — Нет-нет-нет… — шепчет, словно в бреду, омега.       «На земле, где была пролита кровь, прольётся она дважды. Зацветёт жасмин в руках ведающего. Ведающий ждёт, ведающий знает».       Омега мелко трясется от страха. Голос его одновременно пугает и утягивает в глубь сознания. Тело боится, на глаза наворачиваются слёзы, а душа тянется к шёпоту. Тянется туда, откуда он идёт. Маленькие ладошки прижимаются к ушным раковинам. Чимин жадно втягивает воздух через нос, чувствуя, как язык прирос к нёбу.       «Вернись, дитя, домой! Вернись к матери!»       Омега вздрагивает. Ему кажется, будто голос раздаётся над ним, а не в его голове. Он открывает глаза, видит странное очертание в углу комнаты и дрожащей рукой тянется к лампе. Свет больно бьёт в глаза. Чимин медленно переводит взгляд янтарных, полных ужаса глаз и прикрывает рот ладонью.       — Тёмная мать?       Махадеви Кали сидит в углу, смотря на юного омегу своими красными глазами. Её губы изогнуты в хищной улыбке, длинный язык проходится по острым зубам. На её синей коже, будто мехенди, нарисованы самые красивые и замысловатые узоры. На голове восседает корона, а на руках звенят браслеты, словно самая манящая музыка для души. Вот она… Богиня, которой он молится. Богиня, перед которой чувствует страх и благоговение.       Омега делает шаг вперёд, тянет руку к Матери, что наконец посетила своё заблудшее дитя. Он должен чувствовать страх, должен бояться её. Но Чимина тянет, словно магнитом. Его обжигает холодом, когда он едва касается её руки.       «Тебя ждут дома».       Кали хватается за тонкое омежье запястье, сжимая его в своих тисках. Хищный рот растягивается в улыбке — она хохочет. Богиня чувствует смешанный с уважением страх от Чимина.       Омега дёргается, чувствуя боль на запястье, и опускает взгляд, показывая тем свою смиренность. Ему удаётся вырвать руку из цепкой хватки, словно Кали сама дала ему возможность освободиться. Он падает на спину, жмурясь от острой боли, и тут же открывает глаза: из окна бьёт солнечный свет, словно дождя и не было этой ночью. Голова нещадно раскалывается… Чимин встаёт с постели и босыми ногами шлёпает до окна. Ему опять виделись кошмары, но теперь к нему пришла сама Кали. Что она хотела этим сказать?       Беди тянется к окну и не может поверить своим глазам: на правой руке виднеется отпечаток тёмно-синего цвета. Он смотрит на запястье с ужасом.       Тёмная Мать не снилась ему… Она пометила своё дитя, веля ему вернуться на родную землю.