Нареченный кровью

      Внутри дома тихо и слегка прохладно из-за его местоположения. Стены цвета оливы увешаны картинами, на полу мягкий ковролин ярко-оранжевого цвета. Омега ступает босыми ногами по нему, проходя в конец коридора, в самую дальнюю комнату. За приоткрытой дверью виднеется силуэт альфы, что сидит на полу, сгорбившись над чемоданом. Он складывает купленные для семьи подарки, перебирает вещи.       Отпускать близких людей всегда сложно. Иногда самая большая жертва, которую должен понести человек — это отпустить тех, кто больше всего дорог ему. Это нужно сделать сейчас, пока не так опасно, пока ещё возможно спасти его от проблем. Чимина уже пытались отравить, что, если они посмеют воспользоваться Юнги? Омега никогда в жизни не простит себе это. Он слегка стучит по дверному косяку, давая Мину о себе знать.       — О, Чимин-а, — Юнги улыбается. — Проходи.       — Ты как? — омега заходит в небольшую комнату с односпальной кроватью, большим окном и комодом для одежды.       — Вот, собираю вещи. Тебя что-то беспокоит?       Всё такой же заботливый, такой же чистый душой и сердцем, каким Чимин его встретил. Сердце в тиски сжимается от осознания, что омега сделал ему больно: не рассказал сразу.       — Я хотел бы поговорить… — Беди присаживается рядом, обнимает колени, не сводя взгляда с вещей, что отправляются в чемодан. — Чонгук мне рассказал о том, что Парвати приходила. Почему же… Почему ты не согласился?       Юнги усмехается, сжимает в руках чёрную футболку, не сводя взгляд своих карих глаз.       — Я мог бы пойти на всё, чтобы вернуть тебя, оставить возле себя. Но разве так любят? Разве я могу противиться твоему сердцу? — альфа убирает футболку, поднимает взгляд на Чимина, поджимая губы. Сухая ладонь ложится поверх чиминовой, мягко сжимая. — Душа твоя требует другого, сердце жаждет другого, я не мог вынудить тебя разорвать связь. Пусть я не верю во всё божественное, но веришь ты! Чимин, ты всегда был верующим, и я знал, на что иду. Твой отец изначально не любил меня, но принимал из-за моего хорошего отношения. Я изначально был чужим. Думал, слюбится и всё.       Юнги продолжает поглаживать ладонь омеги, улыбаться, несмотря на слёзы в глазах. Этот взрослый разговор нужен был им обоим. Но предыдущие разы они не были готовы к этому: никто из них не мог разобраться в себе до конца. Каждому нужно было немного времени, и вот этот момент настал. Они готовы открыть друг другу души и обнажить их.       — Я вижу, твои глаза горят ярким пламенем рядом с этим господином голубых кровей. Да и он готов глотки всем перегрызть, лишь бы узреть твою улыбку. Разве я могу стоять между любовью, что предначертана вам судьбой? — по щекам альфы текут слёзы, но он будто не замечает их, продолжает говорить таким чётким и спокойным голосом. — Чимин, я слишком люблю тебя, чтобы рушить твоё счастье. С ним ты будешь счастлив, с ним у тебя большое будущее, с ним ты настоящий и живой. Прошу, не ради богини своей, а ради себя будь с ним. Я знаю, что ты согласился на свадьбу. Но прошу, ответь на чувства не ради долга и чести, а ради любви!       Чимин сам не понял, когда начал плакать. Возможно, когда увидел слёзы Юнги, возможно, когда упомянул о любви своей, несмотря ни на что.       Он не знает. Но слёзы эти наконец-то освобождают его от всех тягостей мира, от лжи, от боли. Омега сжимает руку альфы, всхлипывая.       — Обещаешь быть счастливым? Обещаешь любить его настолько же сильно, как он тебя?       — Ах, Юнги! — Чимин хочет спрятаться: так больно ему ещё не было.       — Прошу! — альфа хватается за Чимина. — Обещай мне, что будешь счастлив!       — Об-бещаю… — всхлипывает Чимин. — Клянусь, обещаю!       — Я очень люблю тебя, мой солнечный омега, — Юнги обнимает плачущего Беди. — Люблю и желаю тебе только счастья.       — Прости меня, пожалуйста, прости! Я знаю, что сделал больно, знаю, что поступал неправильно. И должен был изначально поговорить с тобой обо всём. Но я так боялся, так боялся…       — Всё хорошо, Чимин. Мы все делаем что-то неправильно, учимся на своих же ошибках, я сам наговорил всякого. Жизнь не дает испытаний, которые нам не под силу. Ты большой молодец: столько всего узнать о себе и не пасть духом. Самый смелый омега, которого я видел!       — Мне страшно, что тебе могут навредить Юнги. Мне страшно, что они попробуют на тебя напасть, убить. Я хотел попросить тебя уехать как можно быстрее. Если не будет билетов, то Чонгук обещал помочь. Хочу, чтобы ты был в безопасности.       — Я уже купил билеты, Чимин. Уеду только после вашего праздника, посвященного Кали. Знаю, надвигается что-то страшное, что-то произойдёт, и уехать, оставив тебя и твоих родителей, я не могу. Я хочу знать, что вы в порядке, и тогда улечу обратно на свою родину.       — Юнги…       — Только тогда Чимин. Даже не пытайся.

****

      Омега наконец-то может отдохнуть. Голова его словно ватой набита.       Целые дни он проводит в храме, готовится вместе с Чонгуком к Дурге, учится всему по новой. Ведь его знаний не так много, сейчас всё иначе. Он глава, и правила меняются. Остаётся лишь прислушиваться к советам альфы и местных девадаси. Сложно сосредоточиться на чём-то одном. В голове рой мыслей, который невозможно обуздать. Даже сейчас он стоит, наблюдая за тем, как девадаси меняют свечи у алтаря, благовония, переговариваются между собой, и омега рад бы составить компанию, обсудить темы с ними, которые волнуют их. Но Беди даже не может и двух слов внятно связать. Столько голосов в голове, что не дают покоя.       Как сказал Юнги: «надвигается что-то страшное», и он прав: омега чувствует это прямо в воздухе, в дождевых каплях, в дуновении тёплого ветра и стенах храма. Глаза его янтарные следят за плавными движениями девадаси, когда позади слышится родной голос.       — Махарани?       Тёплые ладони альфы ложатся на хрупкие плечи, что спрятаны в шёлк. Чимин тут же отзывается на это прикосновение, откидывается на сильную грудь Чонгука, чувствуя, как голова пустеет, а сердце мужчины бьётся прямо в лопатки. Все переживания отходят на второй план, когда рядом оказывается он. Мир наполняется красками, и ощущать это — сродни цветению бутона. Мучающие голоса исчезают один за одним, заполняя пустоту чонгуковым присутствием.       — Я звал тебя, но ты совсем не слышал. Всё хорошо?       Чон зарывается носом в макушку, вдыхая яркий и такой любимый аромат. Руки спускаются с плеч ниже, оглаживая сквозь струящийся прохладный шёлк. Находят небольшие ладошки, сжимая их не сильно, и приподнимает одну из них, любуясь кольцом, что подарил недавно.       Чимин пусть и не видит лица альфы, но прекрасно знает, что тот улыбается. Сам омега до сих пор не верит, что принял предложение и находится сейчас в другом статусе.       — Матушка твоя спелась с моей, — вздыхает омега, чувствуя, как вторая рука мягко скользит на талию и касается обнаженного живота. — Они во всю обсуждают свадьбу.       — Знаю, махарани… — усмехается Гук. — Потерпи.       — Я думал, мы с тобой походим в статусе женихов, — Чимин продолжает смотреть на сплетённые пальцы и кольца, что так сияют. — Сейчас будто бы не до этого.       — Мы и походим. Просто дай родителям немного свободы, ведь они так долго ждали этого, — альфа оставляет поцелуй на макушке наречённого. — Обсудим этот вопрос после Кали Пуджи.       Чимин кивает. Понимает, что спорить сейчас смысла нет.       Омега не хочет отходить, держится за руку, всё ещё чувствуя за спиной могучее тело. Стоять вот так в объятиях альфы приятно. Ощущение нерушимой поддержки и заботы бесценно. Тёплое дыхание касается ушной раковины, пуская по телу омеги мелкие разряды тока. Щёки тут же алеют от воспоминаний. Как они прятались за кустами жасмина, дарили друг другу прикосновения, оставляли обжигающие поцелуи. Внутри живота омеги скручивается узел. Тело давно жаждет альфу. Того, что судьбою дарован ему, но сейчас, обдумывая в своей голове слова Юнги, Чимин понимает, что и разум давно сдался. Он хочет принадлежать Чонгуку, хочет влюбиться в него, хочет любить его и стать хорошим другом, любящим супругом, опорой и достойной парой в дюжине.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — выдыхает альфа. — Ой как чувствую.       — Перестань! — шипит омега, не зная, куда себя деть. Ему всё ещё неловко.       — Но я ничего не делаю, Чамили, — Чон крепче хватается за талию, разворачивает Чимина к себе лицом. — Пока ничего не делаю.       Его хитрый голос будоражит, а чёрные глаза, в которых виднеются демоны, сводят с ума. Чонгуку всегда было без разницы, смотрят ли на него окружающие люди: он делал, что хотел. Но в отношении омеги Тхакур пытался быть более сдержанным, более взрослым, не хотел слухов в его сторону. А сейчас его уже ничто не сдерживает. Статус супругов даёт много дозволенности.       Например, такой, как поцелуй в храме перед служительницами.       Альфа наклоняется к лицу напротив, вдыхая жасминовый аромат глубже, прикрывает веки свои, как довольный кот. Наслаждается моментом и, приоткрыв глаза, приковывает их к лицу напротив. Чонгук может рассмотреть каждую родинку, каждую веснушку на лице своего наречённого. Его смуглая кожа отдаёт свечением, точно золото, глаза затягивают в свои сети, словно песчаная буря или зыбучие пески. Он ведёт носом по нежной коже щеки, втягивает глубже, больше. Прослеживает взглядом до губ, что манят своей мягкостью.       — Ты так сладко пахнешь, Чамили.       Чонгук приподнимает лицо омеги, наклоняется ещё ближе, желая ощутить вкус желанных уст, провести языком по нижней губе, возможно, укусить, дабы вызвать у Чимина немного злости от своевольного поведения. Тхакур смотрит в янтарь, в самую глубину, и ощущает, что между ними что-то изменилось, и понять не может, что тому виной. Прошедшее событие или статус их отношений? Брахман касается губ наречённого, вызывая смущающие вздохи со стороны девадаси. Плевать, кто и что скажет: сейчас он хочет так. Он хочет целовать своего омегу, ощущать тепло его тела под подушечками пальцев, хочет соединиться с ним.       — Сладкий, как расгулла.       — На нас же смотрели, — вздыхает Чимин, пряча своё алое лицо на груди альфы.       Чонгук лишь коснулся в лёгком поцелуе, не больше.       — Пусть. Они просто завидуют мне, Чамили.       — Ах, Чонгук! Перестань же.       Тхакур усмехается, уводя омегу из храма. Чимин едва поспевает попрощаться с девадаси, что стоят, как каменное изваяние.       Снаружи уже ждёт Тэхён, общаясь с Дораном. Сидят они на лавочке под раскидистым деревом. Утончённый Тхакур сидит, сложив ногу на ногу, и смотрит на альфу игривым взглядом из-под кудрявой чёлки, то и дело касаясь предплечья Басу. Сам же Доран либо хороший актер и делает вид, что не замечает потуг Тэхёна, либо он настолько глуп, что можно лишь обнять и плакать. Младший точно кокетничает с ним, смеётся над глупыми шутками альфы (а уж Чимину известно, что шутки у Дорана тупые). Но его брат совсем не обращает внимания, лишь переключает свой интерес на подошедших.       — О, Чимин! — радуется Тхакур-младший. — Вы закончили.       — Чимин точно закончил, он тут с раннего утра, — подмечает Чонгук, держа за руку своего будущего супруга. — А вот мне ещё предстоит много работы. Поэтому проследите за Чимином.       — Ты останешься в храме? — счастливое лицо омеги вмиг становится серьёзным. — Я могу остаться помочь.       — Не стоит, отдохни немного. Сходи куда-нибудь с родителями, и матушку нашу возьмите с собой. Иначе она с ума сойдёт.       — Ты уверен? — настойчиво интересуется Беди.       Чонгук хмурится и подходит ближе, поправляя волосы омеги и заправляя за уши слегка отросшие пряди. Смотрит на него с безграничной любовью. В храме он ничего такого не чувствовал, но сейчас от омеги сквозит беспокойством.       — Тебя что-то беспокоит?       — Нет, — поспешно отвечает Чимин.       — Хорошо… — медленно произносит альфа, понимая, что наречённый его врёт, но допытываться он точно не станет. — Тогда отдохни, и мы с тобой увидимся либо сегодня вечером, либо утром на праздновании.       — Хорошо, — омега кивает и оставляет поцелуй на щеке, наблюдая за тем, как Чон скрывается за стенами храма.       — Братцу моему можешь говорить что угодно: вешать лапшу на уши и врать, но мне ты никогда не солжёшь. Поэтому делись давай, — младшенький обхватывает предплечье Чимина, направляя его в противоположную сторону от храма. — Что тебя беспокоит?       Чимин поджимает губы, понимая, что от вопросов друга ему не отвертеться.       Несмотря на слова Чонгука, Чимин всё ещё прокручивает в голове все возможные варианты событий. Чонгук — брахманский наследник и глава дюжины, все дела на его плечах. От самых простых ритуалов, походов на свадьбу, как брахмана, до жертвоприношений. И никто за него не выполнит его работу.       — Доран упомянул не так давно один ритуал, который проводят для высвобождения энергии и…       — Ты про майтхуну? — спокойно уточняет альфа. — А что не так?       — Чонгук же и в этот раз… — омега вздыхает, краснея. Неловко говорить о таких вещах с альфами, да и ещё и при брате, что плетётся рядом.       — Ах…       Альфа вздыхает, наконец, понимая, о чём говорит Беди. На губах его появляется улыбка, а глаза превращаются в щёлочки. Чимину от этого становится стыдно, неловко и хочется провалиться сквозь землю.       — Волнуешься, что он с кем-то переспит? — альфа смеётся, оборачивается на Дорана, что идёт позади. — Ах, Чимин, такие вещи не должны быть чужды для тебя. Но и волноваться ты не должен. Чонгук любит тебя.       — Я не волнуюсь, просто…       — Ритуал если и состоится, то только с тобой.       — Святая Калика! Вам правда нужно обсудить это при мне?       — Я могу обсудить это с тобой, — дергая плечиком, произносит Тэхён, тут же возвращая своё внимание к Чимину. — Вы не обсуждали с ним этот вопрос?       — Один раз я с ревности своей глупой высказал ему… — Чимин поджимает губы. — Чонгук уверил меня, что я его выбор в жизни, и он не посмеет выбрать кого-то, кроме меня.       — Тогда в чём же твоя проблема?       Страх.       Чимин боится, и в его случае это нормально и даже правильно. Произошедшее в саду среди жасминовых кустов — вещь новая для него и достаточно необычная. Впервые в жизни Чимина так сильно захлестнули чувства, что он поддался соблазну. Но сейчас речь идёт о сексе, о соитии. И не обычном, а ритуальном. Омега не так себе представлял первый раз, ведь страх сделать что-то не так во время ритуала стоит на первом месте.       — Это мой первый раз, — шёпотом выдаёт омега, надеясь, что Басу не слушает их.       — Нетронутый жасминовый цветочек! — хихикает Тэхён. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.       — Вы закончили свои непотребные разговоры? — вклинивается Доран, ровняясь с Чимином и Тэ.       — Я бы лучше занялся непотребностями с тобой, — спокойно отвечает Тэхён, слегка пожимая плечами. Словно он ничего необычного не произнёс.       Чимин же едва сдерживает смешок и медленно переводит взгляд на брата, замечая, как тот сконфузился и слегка покраснел. Видеть грозного Дорана с румянцем на щеках необычайно хорошо. Выглядит так, будто можно будет припоминать это ему всю оставшуюся жизнь. Беди качает головой, мысленно ставя себе галочку поговорить с братом. А пока он следует за Тэхёном, который собирается увешать подарками своего будущего родственника.       Доран с Чимином приехали домой достаточно поздно. Альфа всё проклинал Тэхёна за его тягу к покупкам. Ведь пакеты в итоге затаскивал именно Басу. Поужинав в компании семьи, омега поднялся в библиотеку, желая немного отдохнуть и почитать книгу. Чонгука ждать смысла точно нет, поэтому можно уделить время себе.       Схватив первую книгу с полки, омега открыл двери балкона, желая посидеть на небольшой веранде. Страницы текли, как журчащий ручей, история затянула Чимина в свои сети. Читать что-то, не относящееся к работе, оказывается, приятно и не утомляет. Так, находясь в своих мыслях, Чимин и не обратил внимания, как снизу раздался чей-то голос и пара ругательств. И лишь когда сбоку за ограждением мелькнула тень, он опомнился.       — Кто там? — сжимая в руках томик романа, спрашивает омега в пустоту.       — Твоя судьба, — раздается хриплый голос, и тут же мелькает голова Чонгука.       — Святая Махакали! Ты что делаешь? — Чимин отбрасывает книгу на небольшое кресло, подбегая к Чонгуку, что висит на заборчике. — У меня в доме дверь есть.       — Но это не столь романтично, — усмехается альфа, цепляясь удобнее. Он перекидывает одну ногу, седлая ограждение, как коня, и переводит взгляд на омегу. — Привет, Чамили.       — Какой же ты сумасшедший! — смеётся Чимин, подходя ближе. — Не упадёшь?       — Если не толкнёшь, — альфа подмигивает, протягивая руку и гонясь за прикосновением. — Как вечер?       — Долго гуляли, долго ходили и много покупали.       — Я скучал, — альфа касается пальцами щеки Чимина. — Очень.       — Т-тоже скучал, — едва слышимо произносит Чимин, откликаясь на прикосновения.       Мужчина хмыкает, наклоняется чуть ниже, держа равновесие, и приближает лицо наречённого к своему, желая закончить долгий и тяжёлый день сладким, как спелая груша, поцелуем. Губы Чимина липкие, словно в нектаре фрукта, пахнут точно рай и на вкус такие же. Альфа прикусывает сладкие уста, слыша стон. Такой сладкий, такой нежный.       У Чонгука внутри бабочки порхают, и желудок скручивается.       Хочется схватить Чимина и утащить к себе домой, в свою спальню. Уложить на чёрные шелка и любить до умопомрачения. Едва найдя в себе силы, Чон отрывается от сладких и мягких, как облачко, губ.       — Я, к сожалению, ненадолго, махарани, — Чон нежно улыбается румяному Чимину. — Дома ещё ждут дела. Но уже завтра первый день Дурги, и мы сможем выдохнуть.       — Тогда до завтра?       — До завтра, душа моя, — альфа перепрыгивает назад, тут же исчезая из виду и оставляя Чимина в лёгком возбуждении перед завтрашним днём.

****

      За окном слышится суета, вся прислуга с утра находится на ногах, готовясь к празднику. Сегодня начинается празднование Дурги, и все находятся в стадии предвкушения и эйфории. Дурга Пуджа — крупнейший религиозный праздник бенгальской общины. Грандиозное событие отмечается большой помпой, энтузиазмом и зрелищем людей всех возрастов.       Омега сладко потягивается, всё ещё находясь в постели. Прикрывает ладошкой глаза от лучей, что проникают сквозь лёгкую тюль. Чимин прикусывает нижнюю губу, переворачиваясь на бок. Рука его задевает что-то твёрдое на второй половине постели, вынуждая всё же открыть глаза. Рядом с ним на кровати лежит средних размеров коробка, а на ней покоится белая роза. В голове сразу мелькает мысль, что это подарок от Чонгука, но они виделись прошлой ночью. Была ли у него возможность незаметно пронести это в дом? Омега присаживается и аккуратно берёт в руки розу, вдыхая её свежий аромат. Находит на коробке записку, чувствуя на ней запах альфы.

Ангелы называют это небесной отрадой,

Черти считают мучением ада,

А люди называют это любовью.

Надень это сегодня.

Твой Ч.

      Чимин кладёт свою ладонь на грудь, ощущая, как сердце остервенело колотится, словно хочет выпрыгнуть из груди и отправиться на поиски автора данной записки и подарка. Омега приоткрывает коробку, понимая, что по размерам для наряда она мала, но когда видит содержание, то немеет. Не в силах и подобрать слов. Внутри лежит невероятной красоты украшения.       И Чонгук хочет видеть Чимина в этом всём?       — Святая Калика! — стонет омега, откидываясь на подушки. — Что же он за человек?       Времени у него не так много, нужно собраться и уже отправиться в храм. Чимин хочет успеть на ритуал, услышать песнопения и увидеть, как местные девадаси танцуют. Ведь это его первая Дурга Пуджа в Бенгалии.       Прислуга помогает надеть наряд, что госпожа Тхакур подготовила заранее, укладывает волосы и наносит легкий макияж. И как только комнату покидают девушки, Чимин достаёт подаренные Чонгуком украшения. Лицо горит от предвкушения сегодняшнего дня, внизу живота образовывается комок желания. Каждая золотая цепь, касаясь кожи, пускает мурашки по телу. Тонкие золотые нити опускаются на бедро, тонкую талию и плечи.       Омега всегда считал себя недостаточно зрелым, но сейчас из зеркала на него смотрит совсем другой человек. Сильный духом, в глазах которого лишь мощь и спокойствие. Чимин видит даже самые маленькие изменения. Более прямая осанка, уверенность в движениях.       Слегка вспотевшие ладошки проходятся по несуществующим складкам. Костюм, который подготовила Нитья, идеально сидит на набравшем вес теле. Женщина сама выбрала цвет и вышивку. Широкие брюки с разрезами по бокам открывают вид на смуглую кожу, плотный топ едва оголяет тонкую полоску живота. Накидка скрывает плечи и открытую спину. В мочках ушей поблёскивают сережки в виде полумесяца, а семейная реликвия семьи Тхакур сияет ярче солнца.       В комнату просовывается знакомая макушка. Серые, словно штормовое небо, глаза встречаются с ярким солнечным взглядом Чимина.       — Смотрю, ты готов.       — Ощущение, будто я в обморок рухну, — усмехаясь, произносит Беди. — Но я думаю, это временно.       — Машина уже готова, и мы можем ехать. Родители сказали, что приедут позже, за ними заедет отдельно Ману, — альфа входит в комнату, подходя ближе к брату. — Ты выглядишь превосходно. Тетушка постаралась, хотела, чтобы все сразу понимали, с кем ты.       — Госпожа не понимает, что и так ясно? — улыбается Чимин. — Цвет одежды — лишь формальность.       — Ну знаешь… — хитро тянет Доран, подставляя руку Чимину и уводя за собой. — Возможно, ей лишний раз хочется похвастаться тобой? Тхакурская порода же.       — Кстати о Тхакурах, — Чимин останавливается прямо на лестнице. — Мне вчера показалось, что кое-кто с тобой заигрывал, а ты дальше своего носа не видишь ничего.       Басу закатывает глаза, издавая страдальческий стон.       — Ах ты, рысья морда! — омега бьёт по плечу Дорана. — Знаешь, видишь?!       — Ну не совсем же слепой! — альфа проводит ладонью по лицу, тут же зачёсывая волосы. — Как мне не заметить такой элитный флирт от младшего?       — Так в чём проблема? Морозишь, потому что…?       Омега вздергивает брови, ожидая от родственничка внятный ответ, который устроит его. Но Басу лишь губы свои поджимает да глаза отводит, лишь бы прямо в янтарь не глядеть, не чувствовать себя пристыженным.       — Доран? — Чимин мягко касается руки мужчины, заглядывает в лицо, пусть и глаз не видит.       — Нравится он мне, давно ещё… — выдыхает мужчина. — Но не знаю, как подступиться, раньше он едва на меня смотрел, а что сейчас? Если наследничек хочет потешить своё эго и просто развлечься, я пас. У меня чувства к нему, а не просто желание заняться непотребностями, как он тогда сказал.       Басу кашляет, слыша шаги со второго этажа, и решает больше не обсуждать данную тему сейчас, да и вообще поднимать её желания нет. Внизу Чимина уже встречают родители, поздравляя друг друга с праздником. Омега даже не присаживается на завтрак, решает как можно быстрее отправиться в храм.       Площадь перед Калигхат полна людей, отовсюду слышны голоса детишек и звонкий смех. У храма стоят палатки, где можно купить подношение богине. Также можно приобрести украшения, ароматические масла и другие вещи.       Около дверей Чимин с Дораном совершают омовение: моют ноги, руки и лицо. Проходят дальше, к главному входу. Люди расступаются, замечая того, кто идёт, шепчутся, ведь новость о будущем союзе разошлась точно самой быстрой птичкой колибри.       У самого входа в храм стоят другие священнослужители, что проводят религиозные практики, пускают людей внутрь. Среди всех этих незнакомых лиц Чимин замечает одно-единственное, такое родное сердцу. Сегодня он в таком же бордовом наряде, взгляд его устремлен в толпу. Тхакур держит в руках ритуальный огонь. Начинается ритуал арати.       — Славься, гневливая Дурга!       Голос его слышится так громко и чётко, несмотря на весь шум в толпе. Стоящие рядом внимают голосу брахманского наследника, что может внушить благоговение и страх одновременно.       — Славься, наша Махадеви!       Девадаси исполняют незатейливый танец, их сари шуршат, на лицах сияют яркие улыбки, а браслеты звенят, словно музыка. Чимин стоит на месте, наблюдая, как Чонгук ходит вокруг алтаря, исполняя ритуал. Чувствует его силу, мощь… Кажется, и сам альфа ощущает, как чувства его обострились, как к божественному прибавилось нечто иное, нечто родное. Он поднимает взгляд, рыщет по толпе и находит наречённого своего.       Чимин отходит вправо, обходя людей, что стоят в полукруге, не сводит взгляда с Тхакура, что тоже сменил направление, отдав бразды правления своему отцу для совершения следующего ритуала. Они идут параллельно друг с другом, не сводя взгляда, ускоряются с каждым сделанным шагом.       За толпой, там, где нет чужих глаз, там, где толпа не обращает внимания на них и вовсе, альфа хватает Чимина, приподнимая под попой, чувствуя, как ладошки хватаются за плечи, слыша, как яркий и звонкий смех разливается по венам.       — Ты выглядишь просто прекрасно! — Тхакур не может и взгляда отвести, обращает внимание на серьги, кольца и другие видимые для его глаз украшения. — Ты надел их.       — Разве мог иначе? — смущенно произносит Чимин.       — Как же тебе идёт красный цвет! Как же ты прекрасен, Чамили! — Чон ставит омегу на землю. — Пойдём? Нужно поговорить.       Чонгук обхватывает ладонь омеги, уводя за собой в храм. Идут они не в сам кабинет, а в помещение, где стоит алтарь поклонения Святой Калике. Эта комната меньше и отличается интерьером. Беди даёт себе пару минут на осмотр, замечая небольшую софу, стол, где стоят фрукты да вино. Пальцы тут же впиваются в ткань накидки, сжимая её.       — После пяти дней празднования и поклонения Дурге мы начнем готовиться к Кали Пудже. Будем готовиться к ритуалу… — Чон обхватывает плечи будущего супруга. — Это будет кровавая ночь, махарани. Многие погибнут, и я не могу просить тебя бежать и прятаться, так как эта битва твоя по праву и тебе решать, что делать с предателями. Я просто хочу сказать, что милосердие тут ни к чему. Никто из них не думал о тебе, о твоей семье. Они рубили головы клинком, несущим боль, — Тхакур лезет под шервани и достаёт клинок невероятный красоты. По стенам ползут отблески от камней, которыми усыпана рукоять.       — Это калидасу. Он твой, омега. Воспользуйся им, отомсти за родных, отомсти за себя.       — Я хочу узнать, кто именно убил отца и мать. Я хочу посмотреть этому выродку в глаза и отнять жизнь его.       Омега обхватывает рукоять, чувствуя тепло, чувствуя силу ритуального клинка, что несёт боль. Он заглядывает в глаза Чонгука, видя в бескрайней ночи поддержку и уверенность в будущих днях.       — Я знаю, душа моя. Ты сделаешь это, а я помогу тебе, — обхватывая щёки, шепчет Чон. — Я помогу тебе пролить кровь, Чамили.       Беди кивает, соглашаясь на всё, соглашаясь на жестокое кровопролитие, на неизвестный им обоим конец. Пусть Чонгук и уверен в себе, в своих силах, никто не может смотреть в будущее, никто не знает, выживут ли они вдвоём.       — Чонгук, у нас есть время?       — Сейчас?       — Вообще, — Чимин кладёт поверх ладони альфы свою. — Пять дней и ещё немного перед ритуалом. Может, мы сможем сыграть свадьбу? Не так шикарно… Но всё же, — Чимин говорит быстро, сбивчиво. — Я не хочу, н-не хочу.       Как произнести вслух слова эти? Как признаться в страхах своих и сказать слова эти человеку, к которому у тебя зарождаются очень глубокие чувства.       «Я не хочу идти на бойню, будучи лишь твоим женихом. Если мне и суждено умереть, то пусть я буду в статусе твоего супруга.»       Чонгук поджимает губы и соприкасается своим лбом со лбом Чимина, вдыхая аромат омеги. Он прекрасно понимает, что хочет Чимин. Чувствует это. Чувствует, как сомнения и страхи расползаются по венам молодого парня. Чимин хочет свадьбу, хочет успеть хотя бы пару-тройку дней побыть мужем и подарить мгновения друг другу. Но Чонгук не хочет и не потому, что он не хочет этого, а потому, что если вдруг что-то произойдёт, если он погибнет, омега станет вдовцом. И ничем хорошим это не кончится. Он не хочет гонения для своего любимого. Не хочет, чтобы его облачали в белое и лишали всего. Он не хочет, чтобы омега проходил через обряд сати.       — Я хочу пышную свадьбу, махарани, — шепчет Чон, улыбаясь. — Хочу, чтобы вся Калькутта праздновала. Хочу, чтобы все видели, кто мой выбор и приоритет в жизни.       — Но…       — Никаких но, — Чон притягивает омегу ближе и обнимает за талию. — У нас ещё будет время, очень много времени. Ты должен мне столько дней и ночей, Чамили. Ты задолжал слишком много поцелуев…       — Я могу начать расплачиваться? — усмехается омега, несмотря на свое смущение.       Альфа сам касается пухлых губ, пробуя вновь на вкус. Он делает это несколько раз, совсем нежно и невесомо, чувствуя, как организм Чимина откликается даже на такие касания и действия. И когда с уст слышится лёгкий скулеж, Чонгук захватывает в плен нижнюю губу, посасывая её, оставляя следы. Он чувствует, как руки Чимина тянутся в знакомом ему направлении, разворачивают спиной к дивану, слегка подталкивая, дабы занять место на нём.       Чонгук не совсем понимает, что от него хочет Чимин, но следует его действиям. Присаживается на край дивана, слегка расставив ноги. Смотрит снизу вверх на омегу, едва сдерживая страсть в себе. Ведь Чимин выглядит как настоящее божество, лик самой Махадеви. И когда лик божества становится на колени, в душе просыпается настоящий огонь. Небольшие ладошки упираются в колени, янтарные миндалевидные глаза смотрят в душу. Чонгук мягко касается подбородка Чимина и задевает большим пальцем губы, разглядывая сидящего на коленях.       — Превосходно… — шепчет Чон.       — Я преклоняюсь перед тобой, махарадж. Отдаю тебе всего себя: сердце, разум и душу.       Чонгук вздыхает, порывисто привлекает к себе ближе и гладит по щеке. Чонгуку хочется как можно быстрее захватить омегу в свои объятия. Губы брахмана касаются пухлых чиминовых, язык умело доводит до пика, до грани, после которой всё сотрется в пыль. Со стороны омеги слышатся тихие, совсем мяукающие стоны, пальцы впиваются в ткань брюк, тянут на себя.       Ближе…       Ладони мягко скользят по крепким бёдрам, поднимаясь выше, находясь на острой грани.       Больше…       Чонгук хватает лицо Чимина одной рукой, слегка давит на подбородок, вынуждая открыть рот шире. И Тхакур целует глубже, исследуя и пробуя на вкус. И когда брахман отрывается от сладких губ и смотрит в янтарные глаза, что затянуло поволокой возбуждения, то готов признаться: пусть и на коленях сидит Чимин, но преклоняется ему именно он. Длинные пальцы зарываются в каштановые волосы и тянут за корни, приподнимая голову омеги. И Чимина ведёт от прикосновений, действий этих, будто он под афродизиаком. Чон без лишних слов припадает губами к шее, оставляя россыпь засосов, помечая своего супруга. Без каких-либо стеснений Тхакур проводит языком, пробуя кожу на вкус вновь и вновь.       Властная рука исчезает с лица и ложится на хрупкое плечо, стягивая накидку, открывая вид на смуглую бархатную кожу. Чонгук не может насладится картиной, что предстала перед ним. Возбуждённый до чёртиков омега сидит на коленях, глаза его горят возбуждением, губы призывно распахнуты, так и требуя очередного поцелуя, а на шее виднеются пятнышки, словно бутоны роз.       Сидеть Чимину было невозможно: он то и дело ёрзал, чувствуя, как белье на нём намокло. Оставалось молиться, чтобы наряд был в порядке, ведь ему ещё ходить целый день. И, кажется, альфа почувствовал это. Второй рукой он схватил плед, что свисал с софы, кидая на пол. Красный бархат растёкся по полу, словно кровь.       — Ложись, — мягко и в тоже время требовательно произнёс Чон, наблюдая за тем, как Чимин сперва садится на плед, а потом ложится. И лучшей картины Тхакур не видел за свои жалкие годы. — Божественно!       Спустившись с софы, Чон оказывается на коленях перед лежащим Чимином. Ползёт к нему, словно хищник, что охотится на добычу. Запах жасмина бьёт в нос: сейчас он особенно ощущается сильно, смешиваясь с феромонами альфы. Тхакур берёт ножку омеги, приподнимает выше, оставляя влажный поцелуй на стопе, и глазами тёмными замечает, как нога оголяется из-за разреза. И альфа готов поклясться чем угодно, что увидел мелькнувший полумесяц на бедре. Губы его дальше продолжают исследовать новый для него путь, ощущая нежную кожу.       — Чонгу-ук! — вспыхивает Беди, комкая красный бархат в руках. Голова совсем кругом идёт от переполняющих его чувств.       Альфа останавливается в районе паха, втягивая жасминовый аромат. Хватается пальцами за край штанов и тянет вниз. С губ его слетает вздох восхищения: лежащий перед ним омега слишком прекрасен, что кажется воображением воспалённой головы. Тхакур снимает последний элемент одежды и останавливается взглядом на отдельных частях тела. Правое бедро обвивает тонкая цепочка, с которой свисает яркий полумесяц, а на лодыжке левой ноги блистает тонкий браслет. У Чонгука от лёгкого волнения руки потеют, повышается слюноотделение, ведь когда он отправлял эти подарки Чимину, даже представить не мог, что его мальчик наденет это всё.       — Какой же ты шикарный, — выдыхает альфа, поднимая взгляд выше, и там его так же встречает украшение, что так красиво сверкает на талии. — Носи это всегда, это должны видеть все.       — Хочешь, чтобы все видели меня таким? — смущается омега, сводя ножки вместе. Вставший член слегка ноет, требуя к себе внимания.       — Нет! — с рыком произносит Чон. — Таким тебя видеть должен только я, — Чонгук нависает над телом, касаясь своими губами чиминовых. — Только я, махарани.       Крепкая рука ложится на бедро, скользя вверх и цепляя кружево белья. Шершавые пальцы пускают мурашки по молодому телу. Чимин задыхается от чувств: ему хочется больше и всё сразу. Такое с ним впервые, и он не хочет, чтобы это останавливалось. Возможно, кому-то это всё покажется неправильным, но сейчас, в данную секунду, это кажется самым правильным на свете.       Здесь и сейчас, сгорать под его руками, под алтарём Калатари, окутанным мускатным орехом и лавандой. Прижиматься к нему, шептать его имя, стягивать с него шервани и брюки.       Чимин, кажется, сходит с ума и понимает, что чувства он эти делит с Чонгуком. Брахманский наследник тоже жаждет, тоже хочет и тоже сходит с ума. Медлить нет смысла.       Когда Тхакур остаётся без одежды и прижимается своим телом к омеге, их сшибает вспышка. Словно они коснулись галактики. Ладонь альфы ложится на возбужденный член и размазывает вытекающую смазку, вынуждая омегу задыхаться вновь и вновь. Звуки эти для брахмана — словно музыка во время ритуалов.       — Хочу слышать твой голос. Хочу, чтобы ты выкрикивал моё имя. Отпусти себя, махарани.       Короткие ноготки впиваются в крепкие плечи, тянут вниз, оставляя полосы, которые ещё долго будут напоминать о себе. Чонгуку казалось, что руки его слишком грубые для столь мягкой и нежной плоти, но он продолжал ласкать, водить кулаком, внимая каждому стону омеги, целуя искусанные губы и оставляя влажные следы на хрупком разлете ключиц и плеч.       Чимин разводит ножки шире, гонясь за удовольствием, и ощущает, как рука Чонгука спускается ниже, погружается во влажную узость. Омега стонет громко, ощущая, как пальцы ласкают его изнутри, как растягивают гладкие стеночки. Кажется, что тело находится в какой-то агонии, на грани безрассудства. Хочется вгрызться в могучую шею, оставить там метку, привязать альфу к себе. И неважно, что он уже помешан, и неважно, что уже по уши.       Тела альфы хочется касаться, хочется пройтись по каждой мышце, по каждому шраму и родинке. Руки Чимина исследуют спину, крепкие ягодицы и плоский накачанный живот. Чонгук Тхакур идеальный, с него только скульптуры творить да в выставочных залах показывать.       — Альфа! — взвизгивает Чимин при особенно глубоком толчке. — Прошу!       — Молишь меня, махарани? — ухмыляется Чон, сцеловывая мелкие капельки слёз в уголках глаз.       Но Чимин не отвечает, впивается в губы остервенело, врываясь сразу же языком. Льнёт к мокрому телу, прося о большем, чувствуя бедром своим чужое возбуждение. Вес тела альфы приятен, поцелуи равны безумию. И когда Чонгук наконец сливается с омегой, входит медленно, растягивая стеночки, чувствуя, как каждый сантиметр его плоти погружается в горячее нутро, он смотрит в глаза напротив и видит галактику. Все разговоры, взгляды, прикосновения вели именно к этому. К этому дню, к этому моменту.       Эйфория захлёстывает с головой от момента единения не только тел, но и душ. Прежде чем начать двигаться, они замирают, чтобы прочувствовать момент удовольствия. Мир для двух любящих душ перестает существовать. Остаются только они.       Чонгук, обхватив одной рукой щеку омеги, начинает медленно двигаться, целуя шею и ключицы. Хриплое дыхание сливается со звонкими стонами. Чонгук нежен и мягок: ведь он знает, что у Чимина это первый раз. Слегка приподнявшись, Тхакур обхватывает бёдра омеги, двигаясь медленнее. И в прохладном зале, где догорели все свечи, пахнет знакомыми благовониями, пылают два тела, две души, что сплелись ещё богиней.       Так совершается майтхуна?       Мысли Чимина и Чонгука были далеки от этого. Но альфу привлекает красное вино, что до краёв наполняет кубок. Он тянется к нему, отпивает немного и поднимает его над телом своего наречённого. Тонкая струйка льётся на медовую кожу, стекая по животу, ребрам, опускаясь в пупок. Чонгук совершает ещё один глоток напитка и опускается к лицу омеги, что завороженно глядит на мужчину.       Стоит лицу альфы оказаться напротив, он тянет за подбородок, вынуждая приоткрыть милый ротик омеги. Сливаясь с ним в поцелуе, вино льётся с уголков губ, стекая вниз по шее.       Такой ли настоящий опьяняющий поцелуй?       Альфа целует неистово, совершая более глубокие толчки, ощущая, как омега сжимается сильнее. Как стонет, как хрипит имя его. Как бы Чон хотел, чтобы это продолжалось вечность…       Чимин сжимает волосы Чонгука на затылке, смотрит в его глаза.       — Только мой!       — Только твой, махарани. Только твой и больше ничей, — в тон произносит Тхакур. — О моей любви к тебе будут писать книги. Я бесповоротно и бесследно влюблён в тебя, Чимин.       От слов его, от мысли, что Чонгук произносит вслух такие слова, Чимина прошибает ток с головы до ног. Он сжимается от переполняющих чувств, ощущает, что сам Тхакур на грани. В одно мгновение, на особенно глубоком толчке, их пронзает импульс, захлестнув с головой. Волна удовольствия наполняет омегу, вызывая долгий стон. Чонгук изливается внутрь, прижимая к себе мокрое, ослабевшее тело.       Он любовно убирает мокрые пряди со лба, смотрит на омегу с нежностью, ощущая, как внутри что-то лопается, растекаясь горячей патокой по конечностям. Обнажённый Чимин, на котором из одежды — лишь украшения, выглядит как восьмое чудо света. Альфа укрывает Чимина, ведь в самом помещении прохладно.       — Как чувствуешь себя?       Чимин улыбается и тянется к лицу альфы, проводя пальцами по щеке.       — Прекрасно, — Беди слегка приподнимается, желая запечатлеть поцелуй на губах. — Даже слов нет, чтобы описать. Но тебе же не нужно? Ты чувствуешь?       — Да, Чамили. Думал, что утолив жажду единожды, мне станет легче, но теперь я хочу тебя больше.       — Это же всё ритуал? — уточняет омега.       — Это любовь во всех её проявлениях, а потом уже ритуал, — уточняет Чонгук, не желая вбивать в голову Беди их первый раз как часть ритуала и только. — Считай стечением обстоятельств.       — Т-ты… — омега тушуется. — Кончил в меня.       — Да, а как иначе? Сам говорил про ритуал, иначе нельзя, — альфа ведёт ладонью по телу, лезет под покрывало, нащупывая плоский животик. — Да и однажды же нам будут нужны наследники? Считай, это первая попытка.       — Какой же ты дурак, — смеётся Чимин.       — Пусть я и дурак, но детей хочу! Представь, два маленьких сорванца бегают по дому. У одного твои глаза и улыбка, а второй — копия я, — альфа утыкается носом в висок, вдыхая аромат. — Я очень хочу наших детей, Чамили.       Дети от Чонгука?       Звучит как самая прекрасная идея.       — Нам стоит пережить Кали Пуджу, махарадж, — Беди встаёт, прикрываясь покрывалом, не скрывая своей улыбки. — И, кажется, нам пора? Матушка с отцом, наверное, уже обыскались.       — Стоит, — усмехается альфа, собирая вещи, что валяются на каменном полу.

***

      После фестиваля должно пройти собрание, которое, наконец, раскроет лица других семей, что находятся на стороне дюжины. Всё это время Ману следил за домами некоторых громких фамилий и выяснил, кто точно является предателем. Исходя из наблюдений, Маниш занялся сбором семей на пару с Чонгуком. Сейчас Чимин впервые увидит тех, кто не причастен к смерти отца, и, наконец, снимет с себя этот груз, ведь подозревать каждого — крайне сложно. Семьи обсудят план действий и предстоящее жертвоприношение.       Пока все располагаются в гостиной и общаются на отдалённые темы, Чимин находит Чонгука, отводя от Кирана. Они отходят к окну, становясь друг напротив друга, и альфа тут же находит руку Беди, словно не он всю дорогу держал его, не отпуская.       — Ты знал, что Доран питает чувства к Тэхёну?       — Да? Не замечал за ним.       — Вы друзья? — удивляется Чимин тону альфы и заинтересованностью. — По нему и не видно, но я думал, может, он тебе говорил что-то. Тэхён заигрывает, глазки строит, а Доран никак не реагирует.       — И как ты понял, что у Дорана чувства?       — Я спросил прямо, — пожимает плечами Чимин. — Но Доран сказал, что не хочет говорить об этом, потому что…       — Потому что Тэхён ветреный? — очевидно произносит Чонгук. — Мой брат сам виноват, что создал себе такую репутацию. Из-за отца, который не готов принять ориентацию, брат решил играть по своим правилам. И я, правда, пытался помочь, говорил, что никто не посмеет и слова сказать о его ориентации. Но Тэхён решил всё сам.       — Стоит ли вмешаться? — поджимая губы, спрашивает Чимин.       Чонгук хмыкает, понимая, что сейчас происходит в голове у Чимина и что он хочет помочь. Но случай не совсем простой, и решить его в короткий срок невозможно.       — Душа моя, они два взрослых альфы. Думаю, разберутся и без нас.       — Вот именно! Они альфы, что если… — Чимин вздыхает, строя грустную мордашку. — Чонгу-у-ук!       — Хорошо! Мы обсудим это позже, договорились?       Омега кивает, радуясь поддержке со стороны Чонгука. Когда альфа согласен с ним, хочется горы свернуть да мир покорить. Что он и собирается сделать.       — Дорогие гости… — начинает альфа, привлекая внимание. — Сегодня очень важный день, и нам предстоит решить, каковы наши дальнейшие действия. Совсем скоро настанет ночь жертвоприношения, и обычно мы выбираем жертв и проводим всё тихо и спокойно. Но данный случай требует особых действий. Среди нас оказались предатели, и как нам довелось узнать, что именно эти семьи виноваты в смерти родителей Чимина.       — По всей видимости, предатели те, кого нет, — произносит Киран очевидное. — Знаете, уж от всех мог ожидать подлости, но не от Бахарата. Его отец, конечно, был не особо хорошим и честным человеком, но разве обязано ли чадо продолжать путь отца?       — А чем ему ещё заниматься, господин Чопра? — отзывается госпожа Мехта. — Разгребать отцовское дерьмо, — грубо выражается женщина.       — Это уже не столь важно, — отзывается Чимин. — Я хочу обратиться к вам не с приказом, а с просьбой. Знаю, что, возможно, как глава семьи и дюжины, я должен быть более грубый и требовательный. Но не хочу прибегать к данным действиям. И это не показывает мою слабость, это показывает силу моей человечности. Мне известны лишь обрывки произошедшего. Но я точно знаю, что всё началось с семьи лисов и виной тому Шах Шарма и Хосок Шарма. Мы были как кость в горле для них, мешали жить, не давали должной свободы. Предатели решили взбунтоваться, решили сами вершить справедливость, не думая о последствиях.       Чимин вздыхает, облизывая пересохшие губы. На него смотрят пять глав, их родственники и дети. Омега не может приказать им отдать свою жизнь за месть, которой он добивается. Не может быть эгоистом в данном случае.       — Я прошу вас прикрыть мне тыл, прошу дать мне немного времени добраться до главной головы. Дать мне время, чтобы я лишил жизни самую главную гадюку предателей. Один я не справлюсь.       Киран выходит вперёд и опускается в глубоком поклоне перед Чимином, приводя его в некое замешательство.       — Семья Чопра всегда на вашей стороне, господин. Вы выполните своё предназначение!       Беди коротко кивает, поднимая взгляд от альфы, и скользит взглядом по другим присутствующим. Каждый, кто находится в гостиной, склоняется, отдавая дань уважения и говоря этим действием, что готовы выступить вместе с Чимином в бой. Его плеч касаются руки, но не плоть и кровь. Касание это лёгкое, совсем как дуновение ветра, и когда до ушной раковины доходит хриплый женский смех, омега понимает, кто спустился к нему, оказав вновь честь. Чимин переводит взгляд на Чонгука, понимая, что альфа сейчас находится совсем не тут. Глаза его заволокло дымкой, разум давно отключился от реальности.       — Семья Мехта к вашим услугам, господин.       — Как и семья Капур, — произносит Абхей.       — Семья Банерджи всегда выступали за господ Тхакур и Беди, — Мохан кивает, приобнимая своего сына.       — Мы с вами, господин! — отзывается Лакшит Шах.       — Богиня пометила людей, что станут подношением, — громогласно произносит Тхакур-старший. — Хосок Шарма, Парвати Шарма, Адитья Варма и Авани Сансена.       — Каков план, господин?       — Как и сказал мой супруг: прикрывать тыл. Нам нужно время, чтобы добраться до основных фигур. Не трогать имена тех, кого я назвал. Остальное дело за нами. Это будет бойня, и прольётся много крови, — Чонгук прикрывает глаза, дёргая головой. — Уверен, что всё это время они тоже готовили план, предугадать его мы не можем. Нам остаётся только действовать по факту.       — В ночь перед Кали Пуджей всё произойдёт, — откликается Чимин. — А пока ведите себя как обычно и ждите. На сегодня всё.       И когда все покинули дом, Чимин наконец-то смог подойти к альфе с вопросом, что интересовал его последнее время. Беди находит Чонгука в своей спальне, сидящем на краю постели напротив открытого окна. Прямые плечи и спина выдают его волнение. Чимин забирается на постель, присаживаясь за спиной у Тхакура, обнимая его.       — Чамили?       — Ты так быстро убежал. Всё в порядке? — нежно интересуется Чимин, проводя ладонями по напряжённым плечам. — Что ты видел, Чонгук? Махадеви приходила, я чувствовал это.       — Она указала на людей, что должны стать подношением, и… — Чонгук сглатывает, тяжело вздыхая. — Просила не мешать тебе, чтобы не случилось.       — Не мешать мне? — удивляется омега. — Будто ты собирался… — усмехается Чимин. — Ведь не собирался же?       — Что? Нет! — тут же отзывается альфа. — Пророчество гласит о тебе, Чамили. Поэтому я не могу встать между тобой и предначертанной судьбой. Но, махарани, молю, будь осторожен.       — Я обещаю, мой махарадж. Но и ты мне обещай, что с тобой всё будет хорошо.       Брахман оборачивается на сидящего за спиной омегу, чувствуя, как его разрывает от любви к нему. Он поверить не может глазам своим, что сейчас перед ним сидит Чимин, смотрит с теплотой и заботой. Разве мог Чонгук мечтать о таком? Он перетаскивает к себе на колени омегу, обнимая, прижимая. Зарывается носом в мягкую копну волос.       — Останешься сегодня?       — В резиденции?       — В моих покоях, со мной до раннего утра. Хочу проснуться с тобой, хочу целовать тебя с утра, хочу ощущать твой аромат и тепло тела.       Чонгук так искренен в словах, словно влюблённый мальчишка, а не грозный альфа. Чимин кивает и обнимает брахмана в ответ, тянется за поцелуем, желая полностью растворится в этом мгновении. Никто не знает на самом деле, чем закончится ночь жертвоприношения, и омега чувствует себя отвратно. Он так долго отрицал чувства к альфе, сторонился его, чтобы сейчас собирать мелкие крупицы, жалея о потерянном времени.       — Душа моя, почему ты плачешь? — ошарашено спрашивает Чонгук, стирая кристальные слёзы.       — Страшно. Как же страшно мне потерять тебя, мой махарадж. Не когда я тебя только обрёл.       — Всё будет хорошо, — сцеловывая слёзы, произносит Чон. — Ты не потеряешь меня.       Чон подхватывает омегу и укладывает на шелковые простыни, что чернее ночи. Медленно снимает одежду, шепча нежности в покрасневшее ушко. Сегодня Чонгук собирается залюбить омегу, вскружить ему голову. Наблюдать за его янтарными глазами, что полны желания, видеть распахнутые губы. Оставлять следы на смуглой коже, слушать стоны, что лучше любой музыки. Чонгук не собирается отпускать сегодня Чимина. Ни сегодня, ни завтра.       Никогда.