Мы такие, какие мы есть

Разделочная доска, хлеб, ветчина и сыр, приправы и зелень. И ножи. Обыкновенные кухонные ножи. Много кому доводилось узнать, что могут клинки в руках Зимнего Солдата, почти никому не удалось пережить это знание. Стив Роджерс сам отведал воронёной стали «гербера». Казалось бы, следует вздрагивать при виде Баки с ножами и держаться подальше от него. Невозможно удержаться подальше. Стив смотрит, как Баки придирчиво осматривает ножи, пробует остроту на кончике ногтя. Выбирает один, самый подходящий, по его мнению, с идеальными для него заточкой и балансом. Проворачивает на пробу между пальцами — экономные молниеносные движения превращают лезвие в сплошной смазанный серебристый росчерк. И — раз-раз-раз-раз! Ломти ветчины словно вышли из шинковочной машинки, помидоры рассечены как струной, дольки огурца — безупречной, совершенно равной толщины, хоть с микрометром вымеряй. Тубы с горчицей и кетчупом взлетают и пляшут в воздухе, их длинные носики-дозаторы рисуют на ломтях хлеба затейливые арабески. Раз-раз-раз-раз — хлеб, намазка, ветчина, сыр, овощи, второй кусочек хлеба сверху — на блюдо один за одним ложатся самые идеальные сэндвичи в мире. Баки, урча, вцепляется зубами в наиболее неудачный, с его точки зрения, бутерброд, блюдо с остальными пододвигает Стиву. — Не заглоти всё, сопляк, пока я привожу ножи в порядок. Стив берёт один сэндвич, с краю, остальные дождутся, когда Баки закончит. У Стива с Баки всё поровну, всё по-честному. Так, как когда-то. Так, как всегда. Так, как надо. — Тебе не бойцом надо работать, — откусывая кусок, шутит Роджерс, — тебе впору свой ресторан открывать. Отбою от посетителей не будет. — О, да, — хмыкает Баки. — Только, если бы я там готовил то, что умею, это был бы ресторан суперэкзотической кухни. Ну, знаешь, все эти шашлыки из чёрной мамбы, яйца попугаев, корни всякой съедобной дряни... А, вот ещё! Стейки из мяса белого медведя как особое блюдо. Баки дурачится, ему ужасно смешно. У Стива губы тоже растягиваются автоматически, как всегда, когда он видит, что друг наконец снова может быть весёлым. А потом, миг спустя, его передёргивает. Он сам оказывался на миссиях в некоторых плохо пригодных для человека местах и может представить, какие на самом деле вещи стоят за шуткой Баки. Где тот бывал и в каких условиях работал, насколько что-то должно было пойти не так у него и его сопровождения в ходе заданий, чтобы появилась нужда в противоборстве с белым медведем или вместо нормальных пайков пришлось жрать гадюк и подножный корм. Это нормальная судьба солдата. Такое случается. Сам Стив бы выдержал, ничего бы ему не повредило. Баки выдержал тоже, сегодня он вспоминает об этом со смехом. Но почему-то, когда он рассказывает некоторые подробности о своём прошлом, Стива встряхивает от ужаса потери, который всё не удаётся до конца избыть, и от лютой, чёрной ненависти к «ГИДРЕ». А ещё мгновением позже Стив готов врезать себе кулаком по лицу. Лицу, с которым он не совладал, с которого сбежала улыбка, которое отразило боль за Баки. Потому что, если Баки заметит такие результаты напоминания о том, что с ним когда-то было, он... он... он может начать извиняться. Стив представляет себе, как прозвучало бы тихое, растерянное «Прости, Стив, прости, я не хотел тебя расстроить», и ему становится совсем хреново. Извинений от Баки он выдержать не сможет. Баки замечает. Кладёт очередной нож, вытирает руки полотенцем, подходит к столу вплотную и наклоняется над Роджерсом. Стив трусливо прячет взгляд и отводит голову вниз. Баки тихо рычит, обеими руками прихватывает в горсть уши Стива и волосы у него на висках, заставляет посмотреть себе в глаза. — Какую херню ты опять там надумал, идиот мелкий, чем опять себя накрутил?.. — старое слово «мелкий» очень «уместно» звучит теперь, когда Стив выше Баки на пару пальцев и немного шире его в плечах. — Понятно. Что ж, если тупишь и не слышишь, что я уже много раз тебе говорил, так мне не лень, я повторю для двоечников снова. Я не хочу и не буду отрицать ничего, что было со мной. Ни плохого, ни хорошего. У меня нет проблем в том, чтобы говорить о таких вещах. И извиняться за то, что говорю и шучу о них, я не стану. Это всё — было. Это всё часть меня. То, что сделало меня сегодняшнего — мной. Так же, как всё, что было с тобой до этого дня, сделало тебя теперешним Стивом. И нравятся ли нам такие Стив и Баки, других не будет, придётся жить с теми, какие мы есть. Прошлое — в нас, навсегда. Но мы можем выбрать, как к нему относиться. Пойми это наконец и прекрати расстраиваться из-за того, что, ко всем чертям, уже закончилось давно. Баки качает головой и легонько тычет металлическим пальцем Стиву в середину лба. — Уууу, вымахал вроде здоровый, да мозги дурные по-прежнему. Разморозься уже, а! Я предпочитаю не страдать над прошлым, а смеяться. Научился бы и ты, что ли, тоже прикалываться вместе со мной?.. Во всём можно найти смешное, надо знать только, как глядеть. Он возвращается к рабочей поверхности, осматривает выложенные на полотенце ножи, остаётся доволен и пристраивает их в держатели по местам. Притаскивает на стол пышущую жаром колбу из кофеварки, разливает кофе по чашкам, садится и хватает ближайший к себе сэндвич с блюда. — Налетай, не тяни, а то заветрится, — с набитым ртом велит он. — Зря я, что ли, старался, резал всё это? Давай, трескай, мелочь, — он хмыкает, — будь добр, уважай мой труд!