Профессор Холера

      Холера усадила меня за вымытый до блеска обеденный стол, поставила рядом совершенно прозрачную чашку. В её квартире вообще было очень чисто: ни пылинки, ни пятнышка грязи, как в настоящей лаборатории.       Я с любопытством наблюдал, как Холера заливает кипятком пакетик чая, как ставит на стол ягодный пирог и режет его. Её движения были ловкими и точными, и я залюбовался. Наверное, работа в лаборатории доводит такие рефлексы до совершенства.       – Это вы сами пекли?       – Да. Иногда балуюсь кулинарией.       – Вы отличная хозяйка. У вас всё блестит чистотой.       – Отличная поневоле. У многих лаборантов и людей смежных профессий с годами развивается ОКР в такой вот форме.       – ОКР?       – Обсессивно-компульсивное расстройство. Чрезмерное стремление к чистоте – один из вариантов его проявления. Всё хочется отмыть до химической чистоты. Очень утомительно. К счастью, ко мне редко ходят гости, и поддерживать чистоту просто.       – Теперь мне неловко, что я замарал кружку и тарелку.       – Всё в порядке, из благодарности за розетку я готова потерпеть.       – Расскажите про костюмы вирусологов.       – Костюм биологической защиты выглядит как скафандр. В костюмах для особо агрессивных сред есть баллоны с воздухом либо шланги для подачи кислорода. Обычно мы работаем в костюме со шлангом, но для перехода между помещениями используются баллоны. В центре вирусологии куча шлюзов и герметичных дверей с разными степенями защиты и с обработкой костюмов. Веселее, чем в компьютерных играх.       – Жаль, что простым смертным нельзя посмотреть, – прочавкал я.       – Ходить в опасные зоны можно только по двое. Дверь любой лаборатории открывается, только если приложить одновременно два пропуска. Без напарника работать было бы небезопасно. А ещё без него тяжело выбраться из костюма. Там герметичная молния, её самому очень сложно расстегнуть. Мы работаем с дозами вирусов в сотни и тысячи раз больше смертельных. Нужна самая серьёзная экипировка.       – Как вообще можно заразиться при такой системе безопасности?..       Холера вздохнула.       – Слабое место – перчатки. В особо опасных зонах мы надеваем двое перчаток, но и их можно проколоть насквозь. Судьба каждого из нас висит на кончике иглы шприца.       Было ужасно интересно узнать из первых рук про инцидент, в результате которого Холера потеряла здоровье, но было в её лице что-то такое, что я не стал спрашивать.       «Если захочет, она сама мне всё расскажет, – утешал себя я. – А сейчас лучше бы перевести тему».       – Как вы делаете тонкую работу в двух перчатках? Это какая-то магия?       – Не совсем. Наш основной инструмент – корцанг, зажим. Корцанги – продолжение наших рук. Всю тонкую работу мы делаем ими, а не пальцами. Когда приноровишься, это очень удобно.       – А у вас бывало, что кто-то уронил и разбил пробирку с опасным вирусом?       – Такого не может случиться. Опасные вирусы не хранят в пробирках из стекла. Вся тара сделана из небьющихся материалов. К тому же, никто не носит пробирки в руках. Мы их перевозим на каталках в герметичных ящиках, а для работы помещаем в бокс биологической безопасности. Это металлическая передвижная конструкция с окном и герметично закреплёнными в специальных портах перчатками, в которые мы помещаем для работы руки. В боксе есть вентиляция, а воздух фильтруется и выводится по специальным каналам за пределы здания.       Рассказывая про будни вирусологов, Профессор Холера вся светилась изнутри. Из немолодой вредной преподавательницы она вдруг преобразилась охваченного вдохновением учёного. Я не видел её губ, но готов был поспорить, что она улыбается – не в своей обычной презрительной манере, а искренне. Холера даже рассказывала всё в настоящем времени, называя вирусологов «мы», будто всё ещё работала среди них. Хотелось задавать ей всё новые вопросы, чтобы эта её внутренняя лампочка горела как можно дольше.       – Вы проводили опыты на животных? Где они живут? И сколько раз можно использовать одно животное?       – Все животные находятся в виварии. Некоторых, например, крыс, мы разводим сами. Других заказываем по мере надобности из специальных питомников. Любое животное используется только один раз, таковы правила. После окончания эксперимента всех животных, которые в нём участвовали, усыпляют.       – Бедные крыски, – вздохнул я.       – У них важная роль. Они помогают двигать науку. Пусть и ценой собственной жизни. Всегда приходится чем-то и кем-то жертвовать.       Мы снова пришли к опасной теме, и Профессор Холера снова сникла.       – Теперь моя очередь рассказать историю, – заявил я неожиданно для самого себя. – Я три года занимался парашютным спортом. Это было моё главное хобби. Я болел небом. Я мог часами говорить о парашютах, снаряжении, правилах выполнения прыжков. А потом я неудачно приземлился и получил компрессионный перелом позвоночника. О небе пришлось забыть. Это было очень тяжело. Но, быть может, такие испытания – дорога к чему-то новому, к другому виду счастья.       Холера посмотрела на меня странным взглядом.       – Я вам сочувствую, – сказала она тихо.       – Всё хорошо. Прошло уже четыре года. Я оправился от шока, и позвоночник пришёл в норму. Да, за моей спиной никогда больше не раскроется парашют. Но быть электриком-клоуном тоже неплохо. Можно одновременно веселить людей и делать их дом светлее. Со мной больше нет неба, зато электрик как никто иной понимает важность заземления.       – Вы удивительный оптимист, – покачала головой Холера. – Думаю, сейчас мне нужно побыть одной. Предлагаю встретиться в другой день и составить план и смету ремонта моей проводки.       – Договорились! Запишите мой телефон.       Мы обменялись номерами, я допил чай и отправился к себе. В голове крутились новые знания, а на сердце было тепло оттого, что я смог хоть немного поддержать Холеру и получил право ремонтировать её жилище.