Наши сердца разобьются этой зимой

      — Вот, Маргоша, — ласково проворковала бабушка, заходя в мою комнату с чашкой чая в руке и блюдцем с пышными, только что вынутыми из духовки, пирожками с луком и яйцом. — Покушай, милая.       Она поставила всё добро на стол и наклонилась ко мне, чтобы потрепать волосы, которые я так и не уложила после пробуждения. Утром субботы даже гордые последовательницы социализма могли себе позволить лоботрясничать. Но так, чтобы другие не увидали.       — Спасибо, ба, — ответила я, запрокинув голову.       — Учишься, да? — спросила бабушка, разглядывая книгу, зажатую в моих руках. — Ну учись, учись, не буду тебя отвлекать.       И с этими словами она выскользнула из комнаты, притворив за собой дверь. Фыркнув, я шумно дунула, чтобы убрать со лба чёлку, попавшую в глаз.       Часы на стене показывали без четверти одиннадцать, а я всё ещё не вставала, чтобы почистить зубы, умыть лицо или хотя бы заправить постель. Проснувшись, я бросила на кровать цветастый плед, включила радиоволну и плюхнулась обратно, подмяв под спину подушку. Ноги я задрала и постукивала пятками по настенному ковру в такт тихо играющей музыке, перелистывая страницы книги одну за другой.       Да, если бы бабушка знала, о чём книга, которую я читаю… Нет, такое ей знать точно нельзя. Подтянувшись на локтях, я схватила с тарелки пирожок и, сунув в рот, легла обратно.

Он выкрикнул: «Это подлый мир, потому что в нем позволяется юнцам вроде вас на стариков нападать, и никакого уже ни закона не осталось, ни порядка».

      Автор точно не житель Казани сегодняшнего дня?       Развернув книгу, я ещё раз прочла слова на обложке:

Энтони Бёрджесс «Заводной апельсин»

      Нет, точно не из Казани.       Смысл истории я ещё не сумела уловить, очутившись только на второй главе, но обилие жестокости на страницах уже стало пугать. Что же будет дальше?..       Спустя полчаса я закрыла книгу и уставилась в потолок. Какой ужас. Это невозможно читать. Проследив за трещинкой на потолке, сеточкой вен протянувшейся через всю комнату, я села и открыла книгу снова, положив её на колени. Подперев голову руками, я вернулась к тому, на чём остановилась.

Меня втащили волоком в ярко освещенную свежепобеленную kontoru, в которой стояла жуткая vonn, как бы от смеси блевотины с пивом, хлоркой и уборной, а исходила она из зарешеченных камер по соседству. Было слышно, как некоторые из plennyh орут, ругаются в своих камерах, некоторые поют, причем мне показалось, будто я разобрал слова одного из них: Будем вместе мы, моя милая, хоть ушла ты далеко.

      — Рит! — В комнату влетел, не стучась, Миша, и я даже подскочила, влетев затылком в стену. Благо, она покрыта мягким ковром.       — Ты чего орёшь?       Я шлёпнула брата по ноге книгой, но он, казалось, этого не почувствовал. Его лицо раскраснелось от мороза, из-под расстёгнутого пуховика торчал серый свитер с высоким горлом, а шапку Миша зажимал в руке. Весь взъерошенный, взбудораженный он походил на только что вылупившегося цыплёнка. Облокотившись на изголовье моей кровати, Миша выпалил:       — Где тряпки лежат?       — Смотря какие, — сказала я, делая глоток уже остывшего чая.       — Ну, для мытья полов и прочего.       — На антресоли, — запихнув кусок пирожка в рот, ткнула я пальцем в потолок, подразумевая тот самый огромный ящик, прибитый в коридоре над входом в ванную комнату. — А тебе зачем?       — Да нам с Кирюхой сказали машину помыть, — пояснил брат и собрался уже сбежать из комнаты, как я схватила его край куртки, останавливая.       — Какую ещё машину? — с подозрением сощурилась я. — И кто сказал? Кто этот командир-мойдодыр?       — Да Кащей, — отмахнулся брат, пытаясь разжать мои крепко стиснутые пальцы, но не тут-то было: я швея, и чтобы от меня отцепиться, эти пальцы надо сломать.       — У вас там что, полный набор из детских сказок? А Бабы Яги нет? Колобка? Или, на худой конец, Конька-Горбунка?       — Вообще-то, — подбоченился брат, — это не смешно.       — Разве? — вскинула я брови. — А как по мне, очень даже. Ты кто? Ералаш? Как тебе в голову такое пришло?       — Это не моя идея, — буркнул Миша, воруя мой пирожок с моей тарелки, которую мне принесла бабушка. — Пацаны придумали.       — Лучше бы придумали делом полезным заняться, — выдохнула я и выпустила куртку брата из хватки, возвращаясь к книге. — Ладно, вали уже. Тряпки в ведре там лежат. В красном. — Я вскинула голову, нахмурившись. — Или в зелёном… Не помню, сам найдёшь.       Мишу подталкивать было не надо — он тут же выбежал из комнаты, не закрыв дверь, и до меня донеслись скрипучие и шуршащие звуки. Смочив кончики пальцев слюной, я перелистнула страницу и тут же уронила книгу на пол, услышав жуткий грохот. Ноги запутались в скомканном пледе, и я кулём свалилась с кровати, охнув от боли.       Миша, блин! Если он там не при смерти, то я его сама убью!       — Что стряслось? — испуганно заголосила я, влетая в коридор.       Миша сидел на полу, потирая ушибленное бедро, и смотрел на меня снизу вверх таким жалобным взглядом, что захотелось сесть рядом и пожалеть его.       — Я не виноват, — сразу открестился от случившегося брат, указывая на сломанную табуретку. Из четырёх ножек на месте остались только две, остальные валялись рядом. — Кажется, Роза своей пятой точкой высосала из него остатки жизни.       Прыснув со смеху, я облокотилась на арочный проём и потёрла пальцами веки. Несколько лет назад Миша сломал древко швабры для мытья полов и сердечно уверял меня, что это Роза прокляла швабру. А после сразу попросился гулять, так и не домыв пол.       — Сильно ушибся? — спросила я, подбирая сломанную табуретку с пола. Миша с кряхтением поднялся, и я протянула к нему руку: — Дай посмотрю.       — Ты что, — вытаращил глаза брат, — хочешь с меня штаны снять?       В ответ я закатила глаза.       — Миш, я твоя старшая сестра. Ты же не думаешь, что вид твоего голого бедра меня шокирует?       — Прекрати! — истерично взвизгнул Миша, когда я попыталась стянуть с него спортивные треники. — Рита-а-а!       Конечно, не хотела я брата раздевать. Но подшутить над ним — дело правое. Почти святое.       — Видели бы тебя сейчас твои пацаны, — смеялась я, щекоча Мишу под рёбрами. — «Ай! Рита! Рита-а-а-а!». Просто хохма!       — Не смей! — взвизгнул громче прежнего он и повалился на пол, запнувшись об отлетевшие ножки. Я села на него сверху, доводя брата щекоткой до инфаркта. — Только попробуй им что-то сказать!       — И попробую! — по-злодейски захохотала я, хватая Мишу за нос. — Опозорю тебя на весь район, малыш!       — А-а-а! — заорал во всё горло Миша, борясь с душащим его смехом. — Помогите!       — Да что у вас происходит! — заохала бабушка, появившись в арочном проёме. — Вы же сейчас весь дом на уши поднимете!       — Прости, бабуль, — рассмеялась я, запыхавшись, — просто Мишаня у нас плохо себя ведёт.       — Не правда, бабуль! — принялся защищаться Миша, приподнявшись на локтях. — Рита меня бессовестно терроризирует!       — Ох, — сокрушённо покачала я головой, поднимаясь на ноги и протягивая ладонь брату, — какой же я ужасный человек! На, — я подняла с пола опрокинутое с антресоли красное ведро, вынула ворох тряпок и сунула в руки взъерошенного и раскрасневшегося Миши, — иди, рабыня Изаура, мой свою тачку.       Если бы существовала награда «Самый быстрый побег с места происшествия», то моему брату её вручили без голосования. Он с такой скоростью вылетел из дома, прихватив ещё и ведро, что даже входную дверь не захлопнул.       — Я не поняла, — растеряно пробормотала бабушка, поднимая с пола ножки сломанной табуретки, — какую машину Мишенька мыть побежал?

***

Вот оно, бллин, вот где настоящий prihod! Блаженство, истинное небесное блаженство. Обнаженный, я лежал поверх одеяла, заложив руки за голову, закрыв глаза, блаженно приоткрыв rot, и слушал, как плывут божественные звуки.

      Хруст моркови на зубах отзывался грохотом в ушах. Задрав ногу на стул, я медленно натирала овощи для супа, продолжая читать книгу.       Я уже сбилась со счёта, сколько раз хотелось выкинуть книгу из окна или сжечь, но любопытство оказалось сильнее. Да и книга не моя. Диля с трудом выцепила её у своего отца, библиотекаря в Казанском университете. Ей даже пришлось соврать, что книга для матери одной из её одноклассниц. Вряд ли он ей поверил, но с Дилярой проще согласиться, чем выслушивать её бесконечный поток «ну пожалуйста-пожалуйста!».       Хлопнула входная дверь, и я крикнула, не отрываясь от чтения:       — Миш, ты?       — Я, — пропыхтел брат, заходя в кухню. Обойдя меня, он открыл дверь холодильника и вынул пакет молока. Отпив немного прямо из дырочки, Миша вытер молочные усы и плюхнулся на стул. — Чтобы ты знала, мыть машину зимой — неблагодарное дело. У меня вон, все руки закоченели! — Он протянул вперёд руки, демонстрируя покрасневшие пальцы.       — И что, — фыркнула я, перелистнув страницу, — хочешь, чтобы я тебя пожалела? Не дождёшься. Не тогда, когда ты мыл тачку какому-то криминальному авторитету.       — Кащей не криминальный авторитет.       — А кто?       — Старший.       — Да какая разница, — отмахнулась я, не желая погружаться во всю эту тематику и узнавать ранги в группировке.       — Автор у нас Вова Адидас, — вдруг гордо заявил Миша. — Правда, я его ни разу не видел, но пацаны говорят, он — легенда.       Я скосила глаза на восторженное лицо брата и недовольно покачала головой.       — Лучше бы Маяковским восхищался.       — Он застрелился.       — Да, — тут же согласилась я, — не лучший пример.       Очистив тёрку от моркови, я подхватила разделочную доску и повернулась к плите. Вид дореволюционной старухи меня злил — роль поварихи успела меня заколебать за последние шесть лет.       — Рит, — Миша подошёл со спины и опустил подбородок мне на плечо, заглядывая в шкворчащую сковороду, — а если бы ты внезапно разбогатела, что бы ты купила?       — С чего такие вопросы? — фыркнула я, помешивая лук лопаткой. — Оказалось, что у нас есть богатый дальний родственник, который умер и оставил наследство?       — Ну нет! — Брат сильнее подался вперёд, давя на плечо своей тяжёлой головой. — Просто ответь.       — Даже не знаю, — задумчиво протянула я, высыпая в сковороду тёртую морковь. — Ремонт бы сделала, наверное. Смотри, — я ткнула жирной, перепачканной в масле, лопаткой на стену за плитой, — вся плитка скоро отвалится. И обои эти надо переклеить…       — Не-е-ет, — качнул головой Миша, щекоча волосами моё ухо, — для себя! На что бы ты потратила деньги, чтобы себя сделать счастливой?       — Я и так счастлива.       — Рита.       — Ну ладно, ладно, достанешь же. — Я склонила голову набок, прижимаясь виском к брату и крепко призадумалась. — Наверное, я бы купила себе новые сапоги. Знаешь, меховые, с каблучком такие. Ходила бы по школе и цокала, всем на зависть! Даже у Флюры Габдуловны и директрисы таких нет!       — Первая модница на районе, — захихикал Миша. — А ещё что?       — О! — осенило меня, и я обернулась к брату, едва не вмазав лопаткой ему по лицу. — Машинку! Я бы купила новую швейную машинку! — Радостно хохотнув от собственной гениальности, я отвернулась обратно к плите. — Надо Деду Морозу на следующий год загадать.       Миша замолчал, задумавшись о чём-то.       — А ты бы что купил? — спросила я, вырывая брата из размышлений.       — Да у меня всё есть. — В его голосе слышалась искренняя улыбка. — Лишь бы ба здоровой была, и ты счастливой.       — Да ты мой хороший, — расчувствовалась я и, откинув голову, клюнула брата в румяную щёку. Он поджал губы, улыбаясь, и я протянула ему остаток обгрызенной моркови. — Будешь?       — Буду.

***

      Я четвёртый раз перечитывала строчку, всё никак не понимая смысл, потому что под ухом, как курицы-наседки, судачили одноклассницы. Они шебуршали каким-то журналом, пряча его под партой, и сдавленно хихикали. Глаша Верховодова смущённо хрюкнула и наклонилась ко мне, налегая всем весом на стол.       — Марго, гляди.       — Глаш, я занята, — отмахнулась я от одноклассницы.       — Да ты посмотри! — громко шептала девочка. — Где ты ещё такое увидишь?       Я в раздражении подняла глаза, собираясь отчитать Верховодову за назойливость, но осеклась, когда мне под нос сунули разворот журнала с голым мужчиной. Абсолютно голым. Вот прям совсем. Даже статуи прикрывали фиговыми листами, а тут загорелый мужчина, обмазанный маслом, лежал на пляже под пальмой, расставив ноги, и лучезарно улыбался в камеру.       Пискнув, я поспешно накрыла журнал учебником по истории. Да простит меня дедушка Ленин, что страницы про революции соприкоснулись с этим кошмаром!       — Это что такое?! — зашипела я на хихикающих девчонок. — Вам как в голову могло прийти такое в школу принести?!       — Ну Маргоша, — скромной улыбнулась Глаша, — любопытно же!       Она попыталась кончиками пальцев подтянуть журнал к себе, но я хлопнула её по руке и продемонстрировала перед носом кулак.       — От любопытства кошка сдохла! — кипела я от негодования. — Это школа, а не Содом и Гоморра!       — Неужели тебе неинтересно посмотреть, как у них там всё устроено? — хмыкнула Варя Харитонова. — И вообще на красивых мужчин? Посмотри, кто нас окружает. На этих дураков без слёз не взглянешь.       — Они ещё в пубертате, — попыталась я защитить наших нескладных, тощих и пухлых мальчишек. — Ещё расцветут, как майская роза.       — Ага, — закатила глаза Варя, — мечтай.       Трель звонка покатилась по коридору, и Марат плюхнулся на стул, моментально заняв большую часть парты и сместив мои вещи в сторону.       — Глаша, — шепнула я, ткнув одноклассницу пальцем в спину, — забери своё добро.       Верховодова уже развернулась, чтобы незаметно забрать журнал, но Рамиля Мажитовна, быстрым шагом вошедшая в класс, одёрнула её:       — Верховодова, чего вертимся? Звонок не слышала?       — Извините, — густо покраснела Глаша и тихо бросила мне через плечо: — После урока заберу.       Урок начался с вопросов по пройденной теме и прочитанных параграфов. Меня не вызвали, хоть я и упорно тянула руку. В конце концов историчка не выдержала и попросила меня «не выпрыгивать из юбки, чтобы у других тоже была возможность заработать хорошую оценку». Зато Марату не повезло — Рамиля Мажитовна подняла его и засыпала вопросами по Октябрьской революции. Я попыталась было помочь Маратику, потому что он не просто плыл в теме — он в ней утопал. Что-то даже получилось, Суворов ответил на парочку вопросов, но нас быстро запалили, и учительница предложила разделить пятёрку на двоих. Мне пришлось заткнуться, а Марат сел на место с трудом натянутой тройкой.       Пока Рамиля Мажитовна насиловала «Красным октябрём» остальных учеников, я преспокойно продолжала читать, спрятавшись за спиной коренастой Вари и подперев голову рукой.

Весь вопрос в том, действительно ли с помощью лечения можно сделать человека добрым. Добро исходит изнутри, номер 6655321. Добро надо избрать. Лишившись возможности выбора, человек перестает быть человеком.

      Марат потянулся к моему пеналу, чтобы стащить ручку или карандаш, и я подняла локоть, лежащий на учебнике, не отвлекаясь от чтения. Но когда над ухом раздалось сдавленное хихиканье, пришлось вернуться в реальный мир. Марат подтянул к себе журнал Глаши, прикрывая его учебником, и листал с такой широкой ухмылкой на лице, что, казалось, оно вот-вот треснет.       — Ну Ритулик, ну даёшь, — шепнул он, склонившись ко мне. — Это на тебя так подействовали слова про смерть девственницей? Так я тебя расстрою — это не поможет.       Я не стала вырывать журнал. Марат из вредности не отдаст, и это привлечёт внимание учительницы. Поэтому я стиснула зубы и наблюдала за тем, как Марат бесшумно листает страницы. Голые мужчины сменяли один другого, красуясь в самых разных позах, но одно оставалось неизменным — пах никто не прикрывал. Где Верховодова умудрилась достать эту порнографию? А выглядит такой порядочной девушкой.       — Уж больно ты внимательно их разглядываешь, — хмыкнула я.       Но Суворов пропустил мою колкость мимо ушей. Долистав до конца, он закрыл журнал и вернул обратно под учебник.       — Мой всё равно больше, — выдал он, склоняясь над собственной тетрадью.       Закатив глаза, я вернулась к чтению «Заводного апельсина» и буркнула себе под нос:       — Ну кто бы сомневался.

***

      — Рита! — окликнули меня со спины, и мне пришлось развернуться всем корпусом, потому что платок ограничивал боковое зрение. В мою сторону торопливым шагом шёл Рома Захаров. — Ты на автобус?       — Нет, — покачала я головой, — пройдусь пешком. День очень хороший.       Это действительно было так. Шёл лёгкий снег, но таял, так и не достигнув земли. В январе не так много подобных дней, поэтому я не стала упускать шанса пройтись пешком. Гулять я всегда любила.       — Не против, если я составлю тебе компанию? — улыбнулся Рома, и стёкла его очков блеснули, отразив белизну снега. Шапки на нём не было, да и пальто было нараспашку.       — Конечно, ты где живёшь?       — На пересечении Ленина и Циолковского, возле Дома Быта.       — А, — улыбнулась я, — это совсем недалеко.       Поравнявшись, мы двинулись по дороге неспешным шагом. Мимо прошелестел колёсами жёлтый автобус, и я проводила его задумчивым взглядом. Тут в заднем окне мелькнула знакомая шапка, и Миша махнул мне рукой.       — Кому ты машешь? — спросил Рома, проследив за моим взглядом. — Твой друг?       — Брат.       — О, — хмыкнул парень, — у тебя брат есть… Один?       — Ага, младший. Его Миша зовут.       — Михаил и Маргарита, — задумчиво протянул Рома, пробуя имена на вкус. — Ваши родители не слишком оригинальные.       — Ему имя выбрала его мама, а мне — моя, — снисходительно поджав губы, уточнила я.       И чем ему наши имена не угодили?       — О, — снова округлился рот Захарова, — так вы не единоутробные? Интересно…       — Что именно? — не удержалась я от вопроса.       — Нет, — поспешил объясниться парень, — ты не подумай ничего. Я просто… — лёгкая улыбка (казалось, ему было сложно улыбаться) тронула его губы, и он качнул головой. — Понимаешь, я единственный ребёнок в семье, и мне порой кажется, что так у всех.       Нет, не понимаю. Это странно. У меня появилось стойкое чувство, что мне пытаются навесить лапшу на уши. Только с какой целью?       — А ты, — начала я осторожно, — сюда с родителями переехал?       — Нет.       И что, это весь ответ?       — А откуда?       — Москва.       — Один, что ли?       — Вроде того. Меня отправили к дяде, погостить.       Я поджала губы в недоумении. С каких пор детей отправляют «погостить» вместе с переводом в новую школу? Это абсурд и полный бред.       Рома больше не улыбался. Он даже не смотрел на меня. Глядел только прямо и стискивал челюсть — под кожей заходили желваки. А меня захлестнуло нешуточное любопытство.       — Гостят обычно летом или на зимних каникулах, но никак не в разгар… — стала я рассуждать вслух, но не успела договорить, как Рома резко затормозил. — Что такое?       — Рита, — начал он предельно спокойным голосом, — а тебе не кажется, что ты не в своё дело лезешь? — Договорив, он повернул голову в мою сторону, и его глаза под стёклами очков стали, как будто, темнее. Свет так, что ли падает?..       — Я думала, что мы разговариваем, — хмыкнула я, пряча свободную руку в карман дублёнки и отступая на шаг. — Извини, не знала, что тебе нельзя задавать вопросы.       — Можно, но не личные.       — Прости, — обозлилась я не на шутку, — но я тебя совсем не знаю, чтобы общаться на темы общей музыки или кино. Меня Рита зовут, а не Ванга.       — Я видел, что ты читала книгу. «Заводной апельсин», — он кивнул на портфель, в котором эта книга и лежала. — Хорошая история, мне понравилось.       Я хотела выплюнуть ему в лицо, что он псих, если книга ему «понравилась», но вместо этого выпалила злобно:       — Вот что-что, а «Заводной апельсин» я с тобой точно обсуждать не буду. Спасибо за компанию. Гудбай, Америка.       Рома пытался что-то ещё сказать, но я ускорилась, чтобы оторваться от него. Меня полоскало от гнева. Сам же подошёл, предложил вместе пойти, сам первый про мою семью спросил, но в итоге я осталась виноватой, что личные вопросы задала?       Только я на мгновение вчера подумала, что зря новенького сразу невзлюбила, ведь он ничего не сделал, как сегодня он меня уверил в том, что первое впечатление — абсолютно верное.

***

      Уже смеркалось, когда я решила сократить дорогу к дому через парк. Всё хорошо в зиме, кроме того, что ещё не было пяти, а небо уже темнело.       Шла я от Дениса Коневича, руководителя дружины, в которой мы боремся с преступными группировками. Его мама увидела юбку в одном из журналов и влюбилась в неё. Денис вполне мог обрадовать мать покупкой, но проблема была в том, что женщина весила далеко за сто пятьдесят при одном росте со мной, а я до верхнего ящика на кухне самостоятельно уже не достаю. Поэтому руководитель слёзно умолял меня взяться за заказ, хотя я с ужасом представила, как Малика Ринатовна будет расхаживать по городу в юбке-карандаш. Но желание заказчика — закон, а деньги очень приятно шуршат.       Поэтому я, изрядно умаявшись снимать мерки с необъятной женщины, на которую не хватило моей ленты, шла домой, с трудом волоча ноги. Но даже усталость не могла отвлечь меня от книги. Я хотела понять, для чего существует история, полная таких ужасов. В неспокойные времена, как сейчас, она может стать призывом для неокрепших умов. Или просто идиотов. Читай и вдохновляйся. Бессовестная провокация.       Шла я, не смотря под ноги и по сторонам. Парк всё равно стоял пустым, ни единой души. Да и услышала бы я хруст снега под чужими шагами. Перелистнув страницу, я шагнула вперёд, но нога не нащупала земли. Неловко ойкнув, я взмахнула руками. Сапог наконец нашёл точку опоры, но там оказался лёд, поэтому я не удержалась и рухнула на копчик, выронив портфель. Зато книга осталась в руке.       Тяжело вздохнув, я поёрзала на месте — задница слабо заныла, но, кажется, ничего не сломано. Опустив книгу на колени, я повела пальцем по строчкам. Всё равно осталось немного дочитать, а потом можно и встать.

— Тебе не на что жаловаться, мальчик. Ты свой выбор сделал, и всё происшедшее лишь следствие этого выбора. Что бы теперь с тобой ни случилось, случится лишь то, что ты сам себе избрал.

      Под тяжёлыми шагами захрустел свежевыпавший снег. Тень легла на страницы книги — кто бы это не был, он встал против света фонаря, который уже зажёгся в пустом парке. Как я думала, что в пустом.       Медленно скользнув взглядом по земле, я разглядела белые разношенные кроссовки и, следуя вверх по ногам в спортивных штанах, задрала голову наверх. Передо мной стоял парень. Лица я не видела, только тёмный силуэт. И лишь кончик сигареты вспыхивал в полумраке. Дым танцевал в свете фонаря у него над головой. Парень молчал. Я тоже.       — Помочь? — наконец произнёс он низким спокойным голосом. — Или ты решила прилечь отдохнуть?       Что-то в этом голосе показалось мне знакомым. То ли манера говорить, то ли…       — Так я не лежу, я сижу, — ответила я и продемонстрировала незнакомцу книгу. — Читаю.       — Ну, — хмыкнул силуэт, — это в корне меняет дело.       Сунув сигарету в зубы, он подтянул спортивки и присел на корточки. Желтоватый свет скользнул по мужскому лицу, и я оторопело открыла рот.       — Ты?       — Я, — усмехнулся Турбо. — Маргарита Вячеславовна, верно? — Я кивнула. — Так что, сама встанешь или тебя поднять?       — М-м-м, — промычала я, опуская глаза на книгу, — сейчас, только…       Запустив руку в карман дублёнки, я нашарила там только пустоту и стала вертеться на месте, оглядываясь и хмуря брови. Боковым зрением заметила Зиму. Он стоял в стороне, чиркая спичкой, чтобы поджечь сигарету, зажатую в зубах.       — Что-то потеряла? — поинтересовался Турбо, и в голосе его слышалась неприкрытая насмешка. Да ради Ленина и Сталина, смейся, сколько влезет.       — Остатки здравого смысла, — буркнула я, разочарованно вздыхая. Прижав книгу к груди, я нехотя спросила: — Бумажка есть?       — Какая?       — Да любая.       — Хм, — задумчиво выдохнул парень, ныряя руками в карманы лёгкой, совсем не по погоде, куртки. На свет он вытащил пустую сигаретную пачку и обёртку от леденца «Барбарис». — Вот, выбирай.       Упаковку из-под сигарет я не взяла — ну что мне с ней делать — и выхватила у парня фантик. Аккуратно разгладив его, а потом сложив вдвое, я вложила импровизированную закладку в книгу и громко захлопнула её. Не обращая внимания на Турбо, который, отчего-то, смотрел на меня как на артиста цирка-шапито, я потянулась к своему портфелю. Но удача сегодня явно мне не благоволила: при падении замки выскочили из креплений, и стоило мне схватиться за ручку, как всё содержимое благополучно вывалилось на снег.       — Что за дурацкий день, — прошипела я себе под нос, собирая тетради и учебники. — Меня в школе убьют за такое.       Раздался тихий вздох, а затем хриплый низкий смех. Я вскинула на парня недобрый взгляд, собираясь отчитать его за пренебрежение к чужим чувствам, но тут же осеклась, выпучив глаза, как рыба.       Нет, это не может быть реальностью. Это сатира на мою жизнь. Дурацкая пародия.       Турбо держал в руке тот самый порножурнал Глаши. Хотелось верещать дурным голосом и рвать на себе волосы. Неужели, торопясь, я сунула его вместе с остальными вещами в портфель, а Верховодова даже не вспомнила о своём порочном чтиве?!       — Вумен’с сикретс, — прочёл парень название на обложке журнала. Но ладно бы там было только название — там сидел, нет, лежал полуголый мужчина, ел вафельный рожок, и по его подбородку, накаченной груди и торсу с кубиками стекало растаявшее мороженое.       Какой позор. Позор, возведённый в квадрат. Если однажды меня спросят, каким был самый неловкий момент в моей жизни, когда хотелось даже под землю провалиться, я вспомню именно этот.       — Это не моё, — заявила я и, для убедительности, брезгливо фыркнула. — Мне подбросили.       — Да ты что? — вскинул брови Турбо. — Разве это выпало не из твоего портфеля?       — Не докажешь.       — Даже и не пытался, — хохотнул парень, вскидывая руку. — Значит, — зашуршал он страницами, — сохнешь по американцам?       — А что, нельзя? — стала я обороняться и, проигнорировав протянутую ладонь, поднялась на ноги. Нижняя часть дублёнки намокла, но сейчас не до неё было. — По кому хочу, по тому и сохну.       — Так ты же сказала, что это не твоё, — ухмыльнулся Турбо, качнув страницами журнала. Перед глазами замелькали голые мужчины, и я шумно простонала, накрыв лицо руками. — А теперь… — Он прищёлкнул языком, качая головой. — Нехорошо-то как, приличная советская гражданка, и такое при себе носишь.       — Если ты пытаешься отомстить за тот день, — я наклонилась, чтобы отряхнуть ноги от снега, — то можешь не стараться. Никто не сможет опозорить меня сильнее, чем я сама.       — Да ладно, Тилькина Маргарита Вячеславовна, — добродушно рассмеялся Турбо, протягивая мне журнал, который я, вырвав из его пальцев, сунула обратно в портфель, — я же прикалываюсь.       — Мы с тобой на брудершафт не пили, чтобы «прикалываться», — огрызнулась я, пытаясь справиться с заклёпками. Но пальцы замёрзли и плохо слушались, а в замки попал снег. — Вот же…       — Дай сюда.       Кинув бычок на землю, Турбо выхватил у меня из рук портфель и лёгким движением пальцев застегнул. Я же недовольно смотрела на затухающий окурок под ногами, жуя губы. Вот сперва они гадят своими сигаретами в парках, а через сорок лет нас будет ждать глобальное потепление!       Наклонившись, я подняла мусор и выбросила в ближайшую урну, припорошенную снегом. Турбо смотрел на меня сверху вниз удивлённо-насмешливо. В его глазах так и читалось: «Ты что, серьёзно?».       — Нечего тут гадить, — буркнула я, оттряхнув руки. — Не один на планете живёшь.       — Это вместо «спасибо»? — сведя насмешливо брови к переносице, наклонился парень, чтобы заглянуть мне в глаза.       — Это вместо «пожалуйста». — Улыбаться мне не хотелось. Я люблю пошутить и посмеяться, но, когда надо мной насмехаются, это перестаёт быть весёлым. А Турбо именно насмехался и совсем этого не скрывал. — Отдай портфель.       — Придётся хорошенько попросить, — растянул губы в улыбке парень, заводя руки за спину.       — Что? — у меня вырвался смешок. — Может, мне ещё попрыгать?       — Не стоит. На тебе столько слоёв одежды — смотреть не на что.       Уставившись на парня, как на идиота, я стиснула зубы. Сегодня что, полнолуние? Я задрала голову к небу. Там висел тонкий серп полумесяца, выглядывая из-за проплывающих туч. Нет, не полнолуние. Значит, парни по жизни идиоты. Обернувшись, я крикнула Зиме:       — Скажи, чтобы твой друг вернул мне портфель!       — Турбо, — осклабился парень, растягивая букву «р» точь-в-точь, как мой брат, — верни даме портфель.       — Не-а, — пожал плечами Турбо, продолжая пялиться на меня.       — Прости, — развёл руками Зима, — я сделал всё, что мог.       Больше я не злилась — я не на шутку испугалась. Двое парней из группировки и одна я. Окутанный сумерками парк, в котором, кроме нас, не души. Сердечко тревожно забилось в шее, и я сглотнула. Имеет ли значение, что я сестра их товарища? Что, если они конченые отморозки? Я стала отступать. В руках у меня ничего не было, только остатки храбрости и самообладания. Но и они уже иссякли.       Турбо заметил перемену в моём поведении. Он сделал шаг навстречу, вскинув ладонь, а я сорвалась с места.       Ноги скользили по льду, припорошенному снегом, разъезжались в стороны, но я не сбавляла скорости, затылком чувствуя шумное дыхание парня и слыша топот мужских ног. Истошно завизжав, я попыталась ускориться, но тут под ноги попал какой-то мусор, не то ветка, не то брошенная тряпка. Нога предательски подвернулась, и я рухнула на спину, проехав на дублёнке ещё пару метров. Дыхание вместе с криком застряло в зобу, и я чуть не задохнулась. Перед глазами всё поплыло, а спина отозвалась болью.       Медленные шаги приближались к моему распластанному на дороге телу. Ну вот и всё, сейчас они меня изнасилуют, задушат собственным шарфом, а потом моё бездыханное тело найдут в Волге спустя пару лет. И брат даже не узнает, с какими уродами связался.       Я всхлипнула, и по щекам потекли слёзы, заливаясь в уши. Даже встать не могла — меня сковал страх и ужас. Может, если притвориться мёртвой, они оставят меня в покое?..       Тень Турбо коснулась моих ног. Парень присел на корточки рядом, держа в руке портфель. Я зажмурилась и накрыла лицо ладонями, громко шмыгая.       — Набегалась? — миролюбиво поинтересовался парень.       — На самом деле, — глухо ответила я, не отнимая рук от лица, — я бы ещё побегала. Лишь бы не умирать.       Послышался смех. Турбо рассмеялся у меня над ухом, и я осторожно раздвинула пальцы, чтобы посмотреть на него. Когда он смеялся, то не казался таким устрашающим. И на насильника тоже не походил. Я присмотрелась к нему, смаргивая слёзы.       Крупное лицо с резкими чертами, большой, немного вздёрнутый, нос, широкий подбородок и пухлые, обветренные на холоде губы. Когда он улыбнулся, глядя на меня как на умалишённую, арка купидона над верхней губой очертилась так резко, что хотелось протянуть палец. Потрогать и порезаться. Глаза у парня зелёные, а под ними пролегли тёмные круги. Кому-то надо хорошенько выспаться.       И только сейчас я заметила синеющую гематому на правой скуле. При встрече у ледовой коробки её не было. Надеюсь, что парня хорошенько шибануло дверью.       Отсмеявшись, Турбо вытер губы рукавом куртки и склонил голову набок.       — С чего ты решила, что сейчас умрёшь?       — Ты меня напугал, — призналась я. — И твой друг. Вы похожи на отпетых уголовников.       Я запрокинула голову, чтобы разглядеть, верх ногами, стоящего в паре метров от нас Зиму.       — Нет, — шмыгнул Турбо, ухмыльнувшись, — Зима и правда рожей не вышел.       — Ты тоже, — буркнула я и прикусила язык, мысленно на себя выругавшись.       На самом деле парень вышел лицом. Очень даже. Да блин, красавчик он! Но я лучше начну жевать жёлтый снег, чем признаюсь в этом.       — Сейчас расплачусь, — театрально всхлипнул Турбо и утёр несуществующие слёзы рукавом. — Вставать будешь? Или ещё полежишь?       — А вы меня не убьёте? — на всякий случай спросила я, прежде чем принять протянутую руку.       — Не убьём, — улыбнулся Турбо.       — Точно-точно?       — Слово пацана.       — Хорошо, — согласилась я, и парень помог мне встать.       Ладонь его была горячей, сильной и мозолистой. Ноги снова заскользили (корова на льду, честное слово), и Турбо пришлось схватить меня за грудки дублёнки, иначе бы я снова феерично шлёпнулась на землю. Испугавшись, я вцепилась ему в руку мёртвой хваткой, вонзив ногти в кожу. Вцепилась и с размаху врезалась лицом парню в грудь.       Бом.       Именно так звучит соприкосновение пустой головы с мужской грудью.       Я отшатнулась, схватившись за лоб, а Турбо запрокинул голову, тяжело вздыхая. Горячее дыхание вырвалось в воздух облаком пара.       — Какая же ты косячная.       — Я предпочитаю слово «харизматичная», — отшутилась я, чувствуя неловкость. Голова всё ещё болела, а на руке осталось тепло от ладони парня. — Так я могу забрать свои вещи?       Вместо ответа Турбо протянул портфель, и я с радостью подхватила его, прижав к груди. Почесав нос, он шагнул в сторону, освобождая путь, и я почувствовала себя полной дурой. Турбо всего лишь шутил, «прикалывался», а я записала его вместе с другом в насильники и убийцы.       Шагнув вперёд, я прочистила горло и обернулась.       — Спасибо, — негромко буркнула я, глядя на парня, прячущего руки в карманах куртки.       — Носи шлем и береги голову. Там могут быть мозги.       — Это вместо «пожалуйста»? — ощетинилась я.       — Это вместо «спасибо».       Вау, моим же оружием против меня. Это вызвало улыбку, и я рассмеялась. Лицо Турбо украсила ответная полуулыбка. Он пнул снег под ногами, опустив глаза, и я прикусила губу.       — Тебя-то как зовут? — пряча смущение за потиранием щеки, спросила я, и парень вновь посмотрел на меня.       — Валера.       — Значит, Валера по кличке Турбо?       — Получается, что так, — кивнул парень, внимательно разглядывая моё лицо. Возможно, даже слишком внимательно.       Пристально.       — А я Вахит! — крикнул Зима, вскидывая ладонь. — Спасибо, что спросила!       — Она и не спрашивала, — бросил другу через плечо Валера, закатив глаза.       — Вот именно! А моё имя поинтереснее твоего будет!       — Он прав, — кивнула я, и Валера хохотнул, мотнув головой. Снова улыбнулся.       Мне захотелось ещё ляпнуть что-то глупое, чтобы посмотреть, как его губы двигаются, натягиваются, а глаза щурятся.       Дёрнув головой, я дала себе лёгкую пощёчину. Дура. Заканчивай.       — Ты зачем себя бьёшь? — удивился Валера.       — Для профилактики.       И с этими словами я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как полыхает лицо. Оно горело от стыда. Ещё немного, и я бы вспыхнула как кострище прямо посреди парка на глазах удивлённых парней.       Дура. Ну дура же!

***

      Глаза уже слипались, но я упорно двигала ими по странице, дочитывая книгу. Челюсть свело от долгого зевка, и я простонала, накрыв рот ладонью. Встряхнув головой и шлёпнув себя по щекам, я села на кровати и положила книгу на вытянутое колено, похрустывая корешком.

Я не фанатик. Но когда вижу подлость, я ее стремлюсь уничтожить. Всякие партийные идеи — ерунда. Главное — традиции свободы. Простые люди расстаются с ними, не моргнув глазом. За спокойную жизнь готовы продать свободу.

      — Я тебе сейчас ебало снесу! — заорал пьяный голос за окном. — Кого ты вафлёром назвал, псина?!       — Ну давай! Давай! — орал второй. — Я тебе коленом хребет переломаю, петух! Все знают, что тебя на зоне опускали! Хули ты вернулся на улицу?! Думаешь, тебя уважать кто станет? Руку пожмёт?!       Отбросив книгу, я вскочила с постели и забралась с ногами на стол, чтобы выглянуть в окно. Высунув голову в распахнутую форточку, я увидела толпу нетрезвых пацанов, яростно выясняющих отношения.       — Завали свой калоприёмник, сука! — с воплем один из парней набросился на второго, и завязалась страшная драка.       Парни лупили друг друга нещадно, пинали, вдвоём заваливали одного и месили ногами. Один из них вырвал доску из скамьи, стоящей возле подъезда, и опустил на спину противника. Доска осталась целой, а вот парень мешком рухнул на землю, мордой снег. Белые сугробы окрасились в бурые пятна под жёлтым светом подъездного фонаря.       Я стояла на подоконнике, вцепившись в оконную раму, и с ужасом смотрела на то, как группа людей яростно пытаются друг друга убить. От их криков в домах стал зажигаться свет в окнах. Кто-то заорал про ментов.       Парни бросились врассыпную — на них со всех сторон неслись люди в форме. У милиционера в руке был кнут — он широко замахнулся, и верёвка с острым наконечником, описав полукруг, опустилась на спину одного из зачинщиков драки. Тот вскрикнул и рухнул без сознания на дорогу.       Отшатнувшись, я захлопнула форточку так, что стёкла протестующие звякнули, и замерла, затаив дыхание. Голоса и крики стали тише, но не стихли. Я прижала ладони к ушам и спрыгнула на пол, отходя как можно дальше от окна. Эта бессмысленная жестокость. Как же это страшно.       Уперевшись спиной в стену, я бросила полный ужаса взгляд на книгу, свалившуюся с кровати на пол вместе с пледом. Кажется, я поняла. Мысль, лежавшая на поверхности всё это время, поразила меня своей такой чёткой и абсолютной ясностью. Насилие порождает насилие. Бессмысленное, жестокое и беспощадное.       За окном прогремел выстрел. Кто-то умер той ночью.

Аминь. И всякий прочий kal.