На Ивана, на Купала, на Хенджина нагадал он

- Да брось ты, Сынмин, пора бы и тебе попробовать уже, а ты все так же только смотришь. Давай, в первый раз в первый класс. Его дружески толкают в плечо и суют в руки зеркало. Полумрак обустроил свое комнатное царство, рассадив по углам по паре-тройке любопытных глаз. С потолка наверняка свисали чьи-то уши, он до них вот-вот дотягивался волосами на макушке. Жутковато. Пробивает на дрожь. Бабушка бы сейчас сказала, что кто-то по его могиле будущей прошелся. А Киму показалось, что прямо от души так попрыгали. Вообще странные эти все гадания. Казалось бы, праздник Ивана Купала – пережиток прошлого, о котором вспоминают лишь в селах, деревнях и детских лагерях. Ну кто на серьезе его отмечать то будет? Отмечать никто. А вот гадать – каждый второй. Сынмин всегда был тем первым, кто наблюдал. Хотелось бы конечно сидеть рядышком и тоже в зеркало глядеть, но обряд то требовал таинства и благоговейного одиночества. Поэтому надежды крошились крошками на пол и втаптывались жильцами обители в трещины между половицами. Каждый говорил, что не видел толком ничего. Только комнату свою, максимум случайного прохожего в окне. Но всеобщее желание все никак не угасало. А вдруг кому повезет? - Не, ребят, в этом году все еще не хочу. Под боком громко буркает Чанбин: - До сих пор? - До сих пор. - Но уже ведь столько лет прошло. Теперь уже вздыхает Чонин, отчаянно надеявшийся, что хоть в этом году их друг согласиться погадать. Видимо, он не доживет до этого дня. Это уже их традиция – на каждый Ивана Купала кто-то один гадает на суженого или суженую. Выбирают все голосованием. Сынмин, почему-то, стал исключением. Помнится, он сразу, еще ребенком, изъявил свое желание лишь наблюдать и не участвовал даже в выборе. Никто на полном серьезе и не встревал по этому поводу никогда, лишь безуспешно пытались уговорить. Под шумок вклинился Джисон. - Эу-эу-эу, ребят, так что насчет голосования? Мы же все еще не выбрали сегодняшнего счастливчика. Летний вечер выдался на удивление холодным. Пришлось накинуть поверх футболки легкую кофту. Ноги собраны в общую кучу и греются друг другом. - Итак, юные господа сия тайного собрания. – Все так же продолжал он. Смешная важная белка. – Призываю от всего сердца поднять одну руку вверх, кто солидарен с желанием выдвинуть на кандидаты сегодняшнего эксперимента Бана Кристофера Чана. Комната наполнилась добрым хохотом и визгами Чанбина, которого кто-то случайно ущипнул за бок. Или не случайно. Время ощущалось странно материальным. Его можно было трогать и сжимать в руке. Оно просачивалось между пальцев и оседало в ушной раковине морским бризом. Хотелось чихать и бегать по потолку, как ведьма или человек паук. Хотелось сладостей и пнуть чей-нибудь зад. Поэтому Сынмин делает глоток бананового сока и пинает Чана в знак поддержки. Решили, кстати, единогласно. - Удачи, старина. - Эй, я еще даже не совершеннолетний. - Шуруй, старикашка! - Давай, мы уже горим и ждем. Дверь закрывается и заслоняется обыденными разговорами. Все привыкли и никто уже ничего, на самом деле, не ждет. Может быть, где-то в закромах нейронов или капилляров и можно откопать ту детскую необъяснимую мечту и тягу, но она уже почти растворилась в цитоплазме. Как же с ними тепло и хорошо. Ухо колет и жжет. Резко и сильно. Ким подпрыгивает и шипит, тянется дотронутся и закрывает пятерней орган слуха. Вздыбился как недовольный уличный кот. Взгляд коснулся окна – на улице темно. Поздний час, учитывая, что на дворе – лето и зеленеющая трава. Небо пустое. Безумно тянет спать. Парень уведомляет друзей о своем желании и уходит в комнату за подушкой с одеялом. Заодно прихватит кому-нибудь плюшевых игрушек – они точно не откажутся. Лестница отдаляет от теплого смеха снизу. Греет уши и клапаны сердца. В комнате уютно: горят гирлянды на стене, плотные шторы закрывают уличный обзор, мягкий плед скомкан в кучу на краю кровати, украшенные открытой и благополучно забытой пачкой чипсов. С потолка свисает плюшевый питон. А на подушке зеркало. Тянет заглянуть. Сынмин непривычно нервно сглатывает. Странное желание охватывает его. Хочется произнести те заветные слова. Прямо скребется, как хочется. Руки берет легкий тремор предвкушения. А вдруг у него выйдет? Рукоять ложится в намокшую ладонь, а отражающая поверхность направляется прямиком на лицо. Его сложно разглядеть – гирлянды позади на ночном режиме, светят слабо. Долго собирается с мыслями и оглядывает в зеркале все – углы, стены, пол, потолок, кровать, свои уши на отсутствие в них наушников или им подобных. Решается: - Суженый мой ряженый, приди ко мне наряженный. Плеча касается холодный палец. - А голым теперь нельзя? Блять. Земля из под ног не ушла – Сынмин нахуй провалился в толщу и горит в торфяном пожаре. Ему так страшно не было в детстве в туалет в темноте ночью бегать. Он инстинктивно зажмурил глаза, боясь дышать. Сзади посмеялись. - Ну же, кроха, открой глаза. Веки гладят пальцы. Сердце уже перекачало кровь и Сынмин прямо сейчас на месте умрет из-за внутреннего кровотечения от разорвавшейся артерии. Он уже почти ощущает теплую кровь у бронхиального дерева, как холодные пальцы перемещаются на его бока. Зеркало стремительно притягивается к полу, сталкиваясь и разбиваясь. Но пальцы не пропадают. Ровно как и дыхание в левое ухо. Блять-блять-блять-блять. Ну почему он решил поддаться какому-то секундному порыву? Почему это сейчас происходит именно с ним? Почему к его друзьям никто не приходил? Кто вообще стоит сзади него? Он запросто готов прикусить себе язык дрожащими челюстями. Челка налипла на мокрый лоб холодными водорослями. Как же нахуй страшно. Пальцы вышагивают на его талии незамысловатый пальчиковый танец, что-то в духе простых перешагиваний по кругу, как в вальсе, в конце ложась пятерней по обеим сторонам. Его быстро разворачивают, он успевает только громкно взвигнуть, поставить руки на чужие плечи и опустить глаза. Да он сейчас заикой станет. Пол захрустел костями-деревяшками, из-под половицы кто-то вылез. Наверное, это был рассудок Сынмина. Почему тогда он чувствует все это так явно? Слышит легкий смешок и осторожно, сантиметр за сантиметром поднимает глаза. Комната перестала быть его и превратилась в чертову табакерку. Стены накренились, окно покосилось, потолок уехал без гарантии возвращения. Он медленно осматривает черные наперекосяк зашнурованные ботинки, подгорелые в паре мест. Это точно штаны? Какие-то лохмотья на чужих ногах. И атлсная черная рубашка. Это все конечно можно назвать стильным, абстрагировавшись от ситуации, но не когда ты по дурости начал гадать через зеркало и вот теперь перед тобой стоит перед нечто и очерчивает своими ладонями. Длинная бледная шея. Он неживой? Поднять глаза выше не смелится. Страшно до луны и обратно. Невольно вспоминаются все счастливые моменты из жизни. Окончание детского сада, первый выпавший зуб, первая школьная драка. Гонки на мотоцикле до речки наперегонки с арбузом подмышкой и большим желанием жить и дышать. Дежурства в столовой вместо уроков, ночные посиделки и прогулки, как сейчас. В картину только не вписывается эта нечисть. Умирать так рано совсем не хочется. Дыхание перемещается на шею. Он чувствует сердцебиение в ухе. Шейная вена сейчас струей прорвется сквозь кожу и зальет все вокруг алой плазмой. Влажные губы резонируют с его шеей, мягко целуя. Ким от такого перекусывает губу и вцепляется в плечи. Кровь все-таки выливается. Его трясет, слезы скатываются друг за другой паровозиком, собираясь в уголках губ. Он открывает рот, прося пощады, но ничего не слышит. Язык будто атрофировался или онемел. Он его совсем не ощущает. Еще поцелуй. - До встречи, кроха. Он рухнул на пол тряпичной куклой, раскидывая оледеневшие конечности в пространстве. Это конец?

***

- Эй, Ким блять Сынмин! В глаза бьет свет и чей-то палец. Над ним нависают все. Совсем все. Чужие волосы нагло лезут в ноздри. Хочется чихать. - Придурок, как же ты напугал. Трясущийся Минхо падает к Феликсу, стараясь унять дыхание и треммор. - А что ну... случилось? - Ты не помнишь? – Чан выкатил глаза в удивлении. Будь он чихухуа, они бы уже на пол повыпадали. – Ты ушел на второй за подушкой и одеялом, потом вдруг завизжал, а когда мы прибежали, лежал без сознания. Неловко получилось. - Простите, ребят. Походу бессонные ночи дали о себе знать. – Сынмин неловко почесал затылок. Так значит это был всего лишь мерзотный сон? Ощущение ладоней на боках никуда не делось. Гирлянда будто стала в три раза ярче. Парни включили свет. Вставая и отряхиваясь, Ким никаких осколков не обнаружил. Странных изменений в комнате нет. Потолок висит ровно, без пятен и дыр. На стенах разве что кое-где выглядывают рисунки слабоумных ( а как назвать их по другому, если они портят стены чужого дома?) детей родительских знакомых. Шторы плотно задернуты, так что не видно было веснушек-звезд на темном лице неба. - Ладно, раз я вас так напугал, могу загладить свою вину мега сырной лапшой. Идет? Бурные возгласы согласия и урчащие животы говорили предельно громко. Все шумным роем спустились вниз, занимая свои позиции на кухне. Кажется, начинается ядерная война, потому что Минхо додумался открыть холодильник и позвать остальных. Как хорошо что родители уехали и не видят этого погрома на столе из непонятных никому, даже хозяину дома и домовому, который, похоже, решил уйти побыстрее и не участвовать в сие пиршестве, блюд. А то еще перепутают с куриной ножкой и загрызут. Произошедшее вспоминать совсем не хочется, но не получается. Этот дурацкий сон лег поверх коры головного мозга, завалился в поры кожи и залез в переднюю камеру глаза. Он даже почти ощущает тот странный запах момента. Пахнет как разорвавшаяся портняжная мышца, сгоревший дом и крики из колодца. В ушах звенит и в голове пусто. Все как-то отходит на второй план, когда тостер решительно бьется об пол. Какие же они неугомонные.

***

Ким больше не вспоминал о том сне совсем. Дни заполнились друзьями, голова учебой и мыслями об очередном побеге с дурацкого обж. Останавливало лишь огромное количество пропусков. Легкие наполнялись воздухом, сердце счастьем, а уши звоном. Порой он вызывал неприятные мурашки, но это было лишь песчинкой во вселенной. Все шло своим естественным ходом. Время неумолимо летело, учителя без устали пугали очередными ниоткуда вдруг взявшимися экзаменами, а лето все приближалось. Хотелось только спать, есть мороженое и гулять до утра. Совмещать первый и последний пункт трудновато, конечно, но летом потребность во сне испаряется в свежем воздухе. А если все-таки попадает в организм, то немедленно всасывается ресничками кишечника в его стенки. Отмененные уроки – это вообще подарок небес (точно не директрисы). Сегодня небеса сжалились над бедными детьми и по неизвестной никому причине отпустили после 3 урока. Это ли не счастье. Весь день полностью твой, твори с ним что хочешь, но в мусорку не выкидывай. Пожалеешь. Поэтому единогласно и не обговаривая ничего, Сынмин с друзьями, что раз такая возможность им выпала, пора вместе встречать рассвет. На улице галдеж ворон, крики озверевших детей и рой резиновых шин, протирающих асфальт. Кровь в венах кипит, капилляры скоро лопнут, не выдержав давления. Первыми они взрываются у Чана. - Предлагаю устроить разнос в магазине тотальной закупкой продуктов и пойти громить чью-нибудь кухню. Решали по морскому. Долго и кропотливо. Никто на самом деле время не считал, но по общим ощущениям прошло два дня. От полного апокалипсиса прилавков и полок с невозможным количеством ассортимента удерживали лишь наличие камер видеонаблюдения и цены штрафов за испорченную продукцию, которую бы пришлось оплачивать на кассе. Тележка получилась увесистая, как и чек. Взрослые бы сказали что-то в духе «накупили всякой ерунды» или «полная тележка а есть нечего», но кого это вообще волнует? Когда за спиной друзья а впереди незабываемый день? Больше всего сегодня повезло многострадальному Феликсу, в чей дом все и поспешили, попутно выпивая миллионные банки газировки. Столешницы были убиты в пух и прах совместными попытками приготовить булочки с сыром. Конечно, за доброту Феликса можно было бы причислить к лику святых, но все-таки веником по жопе он ударил каждого с угрозой, что если они не помогут ему убраться, то булочки он сделает из них. Никто и не сомневался. Общими ненапрасными усилиями кухня была приведена в более менее адекватный вид. Наверное. Ну по крайней мере они надеялись. И правда старались. Стены пропахли тестом и подгорающим на противне сыром. Сначала Джисон хотел самонадеянно вытащить горячую посуду голыми руками, но получил щедрый подзатыльник от Сынмина и пару полотенец в свои руки. Пресвятые колокольчики, как же это было аппетитно. Желудок переварил себя за долю секунды, отказываясь терпеть. Хотели разложить все по тарелкам и дать еде остыть, но булочки улетели по рукам в рты. Подростки жаловались и ели. Горячее тесто с шипящим сыром летело по пищеводу прямиком в желудок и беспощадно переваривалось. Становилось тепло и сытно внутри и темнело снаружи. Все-таки на готовку ушло слишком много времени, учитывая что в это сезон темнеть начинает намного позже. Приходится прощаться с друзьями и идти к себе. Родители ждут. Путь от дома Феликса никогда не занимал слишком много времени. Наверное все потому, что внутри Сынмин все еще источал искреннее тепло и счастье после каждой встречи. Они заражали друг друга любовью и дарили тепло. Даже болезнь в присутствии друг друга куда-то улетала, растворялась в воздухе и пропадала насовсем. Они лучше антибиотиков и врачей с капельницами и списком диагнозов. Сегодня было неимоверно тихо и тоскливо. Не слышно было даже умиротворяющих сверчков, под стрекотание которых дико клонило в сон. Он шел в полнейшей тишине и отрешении. В вакууме. В момент стало слишком неуютно – сзади шли. Слишком быстро. Слишком намеренно. Он чувствовал это всем телом, каждый нерв был на своем пределе и готов был перестать работать ощущать окружающий мир. Его неаккуратно схватили за плечо и развернули, прижав к себе. Он закричал в чужую грудную клетку и задрожал. Сложно было себя контролировать сейчас. И что с ним будет? Вырваться не получалось, кто-то держал слишком сильно. Зашипели. Как-то так по доброму. Рука заползла к корням волос и начала массировать. Захотелось спать. Страх вышел из тела через поры кожного покрова вместе с потом. - Ну ка, посмотри на меня. Ты не мог меня забыть, кроха. От одного этого слова мурашки на коже поселились. Он вспомнил. Та нечисть, которая пришла к нему на Ивана Купала из зеркала. Хватка на спине ослабла, но не улетучилась. Чужие пальцы снова легли по бокам, как тогда, год назад. Почему то сейчас уже не так страшно. - А мой малыш подрос. Ким решился. - Никакой я тебе не твой малыш. И посмотрел в лицо. В ровный прямой нос, в изучающие обсидиановые глаза и в мягкие шевелящиеся губы. - Как это никакой? А кто же меня звал через зеркало? Попытка отпихнуть от себя надоедливое существо была провалена, он как к земле ногами прирос. Откопаешь срез, а там целая мочковатая корневая сисетма. Росла не один год. - Это было недоразумение. Пусти. Волосы взъерошили, пальцы переплелись с чужими. Его молча развернули и повели, кажется, домой. Шли тихо. И неприятно. Ким пару раз пытался ускорять и замедлять шаг, параллельно стараясь вырвать ладонь, но все попытки провалились под землю. Съедены корневой системой. Первые звезды сочуственно мерцали, о чем-то шептались и пели. Дом вырос прямо перед носом. «Суженный» постучал в дверь. - Придурок, это мой дом. Уйди. На этот раз руку отпустили. Дверь открывает женщина возрасте в домашнем сером халате. - Сынок, здравствуй! Ты друга привел? Проходите скорее, я уже ужин приготовила, мойте руки. – Женщина убегает внутрь дома и начинает шуршать на кухне, судя по звукам гремит сковородками. Складывает их в ящик. Дома пахнет тушеной капустой и подгорелым мясом. Видимо мама нашла себе новый интересный сериал. - Как у вас тут все-таки хорошо. – новоиспеченный притворный друг веселенько заходит в дом, сбрасывая себя уличную обувь и ушаркивая носками по полу в поисках туалета. Сынмин тихо шипит. Ну и что теперь маме говорить? Он садится за обеденный стол, делая глоток воды из граненого стакана. Этот придурок садится рядом и премиленько улыбается. Желание затолкать язык поглубже в глотку определенно присутствует. Мама заботливо ставит на декоративные вязаные салфетки две тарелки с дымящейся едой и садится напротив. - Вы кушайте-кушайте, я старалась. – Она с любовью оглядывает мальчишек и попивает свой облепиховый чай. – Минни, почему ты не рассказывал мне про своего нового друга? Как его зовут? Сынмин не успевает даже подавиться только что проглоченной капустой, как за него отвечают: - Я Хван Хенджин, из его параллели. Приятно наконец с вами познакомиться, он столько хорошего о вас рассказывал. Мы познакомились еще зимой, после каникул. Я его случайно в столовой толкнул и он упал, а потом я ему часть своего обеда дал как компенсацию. Врет и не краснеет. Все такой же бледный. Хван приторно улыбается и убирает светлую пряд за ухо. Готовит эта женщина не хуже ресторанных поваров. Ей бы звезду мишлен. - Сынок, и почему ты мне про него ничего не разу не рассказывал? Какое упущение! Привел бы его пораньше, такой хороший мальчик. Сынок лишь давится водой и кашляет, запивая мамин ужин. - Да как то забывалось. Сынмин попытался выгнать Хенджина за порог, почти что нагло толкая в спину, но его гостеприимная и гостелюбивая мама сразу сказала оставаться другу с ночевой. Комната у Сынмина большая, поспать кто-нибудь может и в раскладном кресле. Это тотальный провал. Это же буквально непонятно что, прицепившееся год назад в его же комнате и сегодня на улице. А если он его убьет? Комната встречает холодом. Сразу вспоминается тот день. Любопытство, ползущие вниз-вверх стены, звук трескавшегося стекла и поцелуи на щеках, смешавшиеся со слезами. Внутри закололо. Хенджин закрывает после себя дверь и становится сбоку. Он касается плечом плеча и начинает что-то тихо нашептывать. Внезапно становится невыносимо легко, колени падают к полу, словно зеркало, а веки сладко закрываются. Его ловят чужие руки и укладывают на кровать. Укрывают одеялом, убирают вещи к стене и любуются. Растрепанными волосами, засохшими и потрескавшимися в уголках губами, аккуратными короткими ногтями, идеальными ушами и подрагивающими глазами. Хван садится рядом. Кровать пружинит и скрипит под его весом. Он аккуратно ведет ладонью по щеке сопящего парня, дующего губы и хмурящего брови. Сильно вымотался. Второй рукой он переплетает их пальцы, поднося чужую руку к своим губам. - Отныне всегда буду рядом. И будет лишь так.