Снегири

      Хэ Сюаню было холодно. А когда ему было холодно, то спать хотелось ещё больше, чем обычно. Встанешь так утром, выберешься из-под тёплого одеяла, посмотришь в окно, на покрытые гроздьями инея деревья, и… Ляжешь обратно, пока морозы не закончатся. Всё равно, если не выспаться, — это Хэ Сюань проверял опытным путём — голова работать не будет. А в постоянном ощущении холода, когда мёрзнут пальцы до состояния сосулек, мысли, кажется, вообще впадают в анабиоз.       Поэтому зиму Хэ Сюань не любил.       А для Ши Цинсюаня это было проблемой. — Хэ-сю-юн! — по утрам этот жизнерадостный голос имел над ним особенную власть, — Ну пойдём гулять! Вставай скорее! Там же так красиво! И людей нет совсем! — А ты не думал, что раз людей нет, то это явно неспроста? — ворчал тот, но, под умоляющим взглядом искрящихся счастьем глаз, покорно шёл умываться, всовывался в сапоги, куртку, что-то там ещё, набрасывал на шею младшему Ши тёплый шарф…       С шарфом тоже была связана история. Пожалуй, та единственная, после которой старший брат Цинсюаня и его парень перестали смотреть друг на друга так, будто хотели убить. Но об этом он подумает в другой раз, — хмыкает сам себе Хэ Сюань и проворачивает ключ в дверном замке.       На улице никак не меньше минус семнадцати. Дыхание вырывается из окна облачками пара и сразу оседает инеем на ресницах. Стоит только на секунду замереть на месте, как мороз подбирается к носу, пальцам в кожаных перчатках, сковывает грудную клетку невозможностью сделать глоток слишком холодного воздуха. А Цинсюань этого будто и не замечает, сразу же закружившись на месте с блаженной улыбкой на лице. Щёки у него мгновенно розовеют. «Красиво…» — признаёт как-то Хэ Сюань. И почему-то этим сильно смущает своего парня. — Ну смотри же, смотри! — воздуха как будто не хватает им обоим, но по разной причине: у Цинсюаня дух захватывает от восторга, а не от холода. От него мороз будто отступает сам, устрашившись оберега в виде вязаных тёплых рукавиц и с неизменной нежностью повязанного на шею шарфика с рыбками. — Я смотрю, — отвечает ему Хэ Сюань, зевая. — Смотри, какое оно прекрасное! Это небо, этот воздух, деревья все в инее! — кажется, его целенаправленно тащат к речке, — Полюбуйся, как может измениться до неузнаваемости всё такое простое и привычное, если только немного упадёт температура…       Ши Цинсюань свои невозможные яркие глаза распахивает ещё шире, будто хочет всё, что видит вокруг, отпечатать в памяти. Сфотографировать аквамариновыми окулярами, отразить и любоваться снежными воспоминаниями ещё тысячи раз после очередной утренней прогулки. В такие моменты кажется, будто его память безгранична и вмещает в себя абсолютно все закаты, рассветы, метели и ещё множество подобных вещей, которые Цинсюань считает красивыми.       Например — Хэ Сюаня.       Он сейчас идёт рядом с ним по протоптанной в глубоком снегу тропинке и будто даже забывает о своём вечном желании вернуться в тепло и поспать. Он ловит взглядом и замёрзшую речку, и чудный блеск снега, и кристаллы инея на гроздьях ольховых шишек. Изредка, когда думает, что его не видят, скашивает янтарь глаз на румянец Ши Цинсюаня. — Прекрасно, — вдруг говорит он, разбивая застывшую тишину, повисшую над ними. — А? — непонимающе хлопает заиндевевшими ресницами парень. — Это действительно прекрасно. И небо, и деревья, и то, как… Я не знаю как это объяснить, но ты чувствуешь: воздух будто другой? Чистый, свежий. И всё видно вокруг, всё такое светлое. Дышать легче становится.       Он неловко замолкает, опять хмурит брови и сосредоточенно шагает вперёд. Ши Цинсюань забегает вперёд, останавливается перед ним, задирает голову, чтобы встретиться взглядами.       В янтаре застывает невыразимая нежность и смущение, которую Хэ Сюань не успевает от неожиданности спрятать, а потом уже и не старается. Аквамарины, которые должны замораживать, щедро делятся с ним своим теплом. — Наклонись! — улыбается парень. А потом, когда просьба исполняется, он обхватывает шею Хэ Сюаня руками и звонко чмокает в лоб. Потом оставляет поцелуй на кончике носа. Холодные и жёсткие губы, будто створки раковины, размыкаются для него сами, отдавая всю ту невообразимую нежность и восхищение, которые неизвестно как рождаются в сердце. Но, зато теперь совершенно точно понятно, для чего.       Цинсюань смеётся, вертится на месте, а потом выходит к третьей заводи, самой большой на этом берегу, и застывает, боясь шевельнуться даже. — Что такое? — недоумевает, подходя ближе, Хэ Сюань. — Смотри… — шепчет ему парень и указывает на молодую ольху, которых здесь в достатке. Но эта — особенная.       Потому что, если приглядеться, на ней, чистя пёрышки и горделиво сияя красными грудками, сидят снегири.

***

— Что делаешь? — любопытно суёт нос в скетчбук парня Хэ Сюань, — Я чай принёс, отвлекись. — С малиной? — тут же оборачивается Цинсюань, отбрасывая карандаш и ластик. — Конечно. Ты же с имбирём не пьёшь.       Опять приходит эта уютная тишина, ставшая неизменным атрибутом их отношений. Они просто пьют чай, улыбаясь каким-то своим мыслям. Ши Цинсюань вертится на мягком офисном кресле, то и дело скашивая взгляд на набросок в скетчбуке, Хэ Сюань опирается на стол бедром и периодически прикрывает глаза, вспоминая детали их сегодняшней прогулки. — Было здорово, — в который раз признаёт он. Это уже обычай — сначала ворчать на холод и неугомонность спутника по жизни, а потом искренне наслаждаться минутами счастья и, забывая про минусовую температуру, ни за что не возвращаться домой. Здесь уже в ход вступают и «ну ещё пять минуточек, обещаю», и умоляющие глаза, которые всё равно у Цинсюаня получаются лучше, и догонялки вдоль реки с обязательным валянием в сугробах после этого. И поцелуи в румяные от мороза щёки. — Я знаю, — пожимает плечами его парень, — Ты всегда так. Это даже мило.       Хэ Сюань, когда они допивают чай, забирает у него кружку, невесомо проводит по вьющимся каштановым волосам и целует в лоб. — Не засиживайся, — говорит он, — Скоро пойдём обедать. Я уху сварил. — С лососем? — Да, с лососем. Пахнет умопомрачительно, поэтому я выдержу ещё максимум полчаса. Если не придёшь, то я съем её сам. Всю. — Хэ-сюн, это жестоко! — смеётся вслед ему Ши Цинсюань, — Но мне немного осталось, не волнуйся.       И ему правда осталось совсем немного времени на то, чтобы закончить рисунок. Получаса ему точно хватит, тем более, что большая часть этого времени нужна на то, чтобы непослушная акварель хорошо высохла. Лёгкие, ровные штрихи карандаша завершают набросок, лишние линии уже убраны. Цинсюань задерживает дыхание… И начинает творить свою, особенную магию. Он легко подбирает нужные оттенки, смешивает их в правильной пропорции, получая новые. Мягкой кистью оставляет на бумаге первые пятна. И постепенно страничка скетчбука обретает очарование, в ней постепенно отпечатываются все воспоминания утренней прогулки, которые Цинсюань бережно, по капле, вытаскивает из своей памяти, перенося их штрихами акварели на рисунок. — Полчаса уже прошли! — бесцеремонно объявляет Хэ Сюань, проходя мимо его комнаты напрямик к кухне. Уха пахнет и впрямь великолепно. А уж от одного взгляда на полную тарелку, желудок начинает петь романсы, без всяких сомнений восхваляющие кулинарное искусство Хэ Сюаня. — Ну не заглатывай ты так! Не отбираю же! — укоризненно смотрит он на растрёпанного Цинсюаня. — Очень вкусно просто! Обожаю твою уху!       А после обеда, хитро улыбаясь, он приносит парню скетчбук, раскрытый на странице с парочкой снегирей на усыпанной инеем ветке. — Но они же оба… — Хэ Сюань сосредоточенно изучает рисунок, на котором двумя яркими пятнами выделяются грудки птичек, — Мальчики! — Ага, — Цинсюань смотрит на него сияющими глазами и улыбается во все тридцать два, — Правда, на нас похожи?       Хэ Сюань думает недолго. А потом улыбается в ответ: — Правда.