мой хвостатый учитель

Самое сложное для настоящего екая — уметь притворяться человеком. Дело не в том, что нужно держать маскировку, или в умении красиво забалтывать зубы. Хотя, наверное, последнее тоже играет роль. Самая большая сложность в таком деле — научиться красиво имитировать человеческую натуру, когда сам ты по природе никогда человеком не был. Гон знает, что Киллуа — Киллуа, как ему известно, из рода кошек, в нем течет кровь нэкоматы — прекрасно имитирует человеческое, но это очень хорошо поставленное представление, потому что на деле Киллуа понятия не имеет, как ведут себя настоящие люди. Но кошкам не в новинку тяготеть к людям, потому Киллуа воспринимает свой перфоманс скорее как норму. Вопрос у людей тоже не возникает, ведь чинубье — так они называют странных детишек — на улицах полно. Сейчас почти не встретить диких кошек, а екаи такого рода живут поближе к человеку, чтобы мельтешить на периферии напоминанием, и Киллуа будто встраивается в этот крошечный кусочек, где екай может сосуществовать с человеком одновременно в одном образе, ведь теперь это принято. Сказки умирают там, где начинается толерантность к странностям. Люди воспринимают безумие, как проклятье екая, и тогда род мононокэ способен на многое. Но потом начинаются исследования, приходят точные науки, неизвестное становится прозрачным, и сама суть сказки постепенно испаряется, не оставляя пространства для маневра. Потому екаи существуют лишь за счет баек и споров в интернете. Но Гон — не городской екай. Он приходит с мелкого острова, который, самое ироничное, совершенно недалеко от Токио, но там нет даже банального комбини. Тут полно стариков, и те, помня рассказы своих бабушек, до сих пор веруют в небылицы. Потому тут самое раздолье для тануки, а тануки Гон, собственно, и является. Миленькая собака с пушистым хвостом, похожая на енота? Да-да, именно он. Конечно, он наблюдает за людьми, копирует их поведение… Но он слишком далек от человека, в отличие от Киллуа. Тануки — дикие животные, не живущие под боком у человека. — Первое, что нужно запомнить при превращении в человека — то, что если ты захочешь достать себе что-то, то тебе потребуются деньги, и нет, превратить листья в купюры не сработает… Естественно, что он плошает в первый раз, когда выбирается в большой город. Гону невдомек, что деньги — это не просто для красного словца, а вполне ощутимая необходимость, что от долгого похода по асфальту начнут болеть ноги, а обратиться обратно в животную форму тут почти негде, пусть и очень хочется сделать перерыв. Но Гон тщательно подходит к маскировке… хотя бы внешней, поэтому его единственный промах — это деньги. И листик на голове. Ну, какой тануки, да без листика? В общем, его ловят в комбини. Месте, которое Гон очень хочет посетить еще с самого детства. Он пытается втиснуть листья под видом денег, но некое странное устройство ломает магию, и вот, ему уже читают нотации. Даром, что он выглядит лет на двенадцать, у людей почему-то предвзятое отношение к детям, но Гон ощущает жуткий стыд… Может, ему бы не повезло встретиться и с полицией — о ее существовании он в курсе — если бы не рука незнакомца, что ложится в тот момент ему на плечо, сжимает, а сладкий голос над ухом произносит на выдохе: — Вы уж его простите. Он немного заигрался. Видите ли, племянник сестры… Первый раз в большом городе… И еще множество сладких речей. Гон их не слушает — когда он поднимает голову, то видит человека с золотистыми глазами, широкой улыбкой и острым лицом. Рыжие волосы смотрятся странно даже в современную эпоху, невероятно яркие, и несколько секунд Гону требуется для того, чтобы осознать, почему этот странный незнакомец, пахнущий вистерией, носящий украшения и выглядящий так броско, ему помогает. Так Гон знакомится с еще одним екаем, что живет в городе. Это кицунэ, и его зовут Хисока. Гон уверен, что у него как минимум три хвоста. Это довольно солидно для современности, но Гона интересует не это, а то, почему лисица ему помогает: когда тот выводит Гона прочь из комбини и сует в руки желанный анпан, булочку с бобовой пастой, Гон несколько секунд ее рассматривает, а потом поднимает голову и пристально вглядывается в лисьи черты. Проблема в том, что тануки и кицунэ не ладят. Это что-то вроде правила, и даже Гон его знает. — Зачем? — Глупо бросать опростоволосившегося сородича, — кицунэ произносит это так, будто все они, екаи, братья, — на растерзание людям. Да и полицию жалко: вот они удивятся, когда в комнате ожидания вместо ребенка обнаружат енота. — Енотовидную собаку, — на автомате поправляет Гон, и лис жмет плечами. — Как скажешь. Так что… — он хрустит шеей. — Прощай, маленький тануки. Будь осторожнее. И потом читает ему нотацию про деньги, что люди не говорят, и что делать не стоит. Половину из этого Гон слышит впервые, потому что во времена его бабули еще существовали самураи и был самый разгар эпохи воюющих провинций: выходит, с тоской понимает он, ее сведения крайне устаревают! Это тетушка Мито никогда не выбирается к людям, слишком незаинтересованная в человеческом, но бабуля-то делится с искренним желанием помочь! Эх, был бы тут папаша — небось рассказал бы больше, но Гон не слышит о Джине уже… порядочно. Видимо, он с анпаном в руках выглядит так несчастно, что даже лис над ним сжаливается: оглядывает с головы до пят и цокает языком. Его маскировка в разы лучше, чем у Гона — так и не скажешь, что кицунэ. — Такой потенциал, и все впустую. Ты тут зачем? — Зачем — в Токио? — Да, да, — нетерпеливо кивает кицунэ. — Потому что это интересно! Настолько обескураживающий ответ явно ставит лиса в тупик. Несколько секунд он подозрительно смотрит на Гона, тот в ответ — наиболее серьезно, как может, и подобные гляделки длятся… солидное количество времени, пока кицунэ не вскидывает руки и не тянет: — Туше. Но так ты никуда не уйдешь. Тануки, первостепенно, обманщики, и пусть они в основном озорничают, когда обманывают людей, но делать это умеют. Кицунэ же в основном вредят. Потому Гон делает грустную рожицу. К сожалению, лис перед ним — единственный способ добыть информацию о людях без парочки провалов, и он вцепляется в свое желание исследовать все крепко, так, что не отцепишь. Глаза на мокром месте, губы дрожат, это все, в общем, играет роль несчастного ребенка. Лис, как подозревает Гон, живет среди людей достаточно долго, чтобы заиметь от них парочку нежелательных привычек, вроде жалости к детям. Несколько секунд на него смотрят… Давненько Гон не видел такого нежелания помогать. Но в конце концов кицунэ ломается и потирает затылок. Он — яркое пятно на улице, будто специально привлекает внимание, и Гон делает вывод, что это намеренно, чтобы скрыть оплошности. Кицунэ все еще могут сделать осечку, даже если у них три хвоста. Он тут же расцветает — это все контролируемые улыбки — когда лис надсадно вздыхает и трясет головой. — Ты у нас, стало быть, тануки? — Да! — с готовностью отзывается Гон. — Говорят, что у тануки… На секунду лис медлит, потирая подбородок, и взгляд его приобретает крайне лукавые черты. — Огромные… Главная черта тануки, разумеется, это невероятная магическая мошонка. Это не тануки превращается — это его промежность несет в себе всю магию. Один раз Гон смотрел мультфильм про тануки, и он уверен, что его создатель очень хорошо знал кого-то из его рода. Гон скептичен. — Я не буду показывать то, что у меня между ног, незнакомцу. Тот на секунду стопорится, потом начинает истерично посмеиваться, и в этом хи-хи проскакивает лисий скулеж. — Такой молодой, наивный, но уверенный. Ну ладно, ладно, объясню тебе пару вещей. Боги, куда сейчас смотрят старшие… Говоришь, думает Гон, будто ты и сам не живешь супер долго. — Меня, — следом представляется лис, и тогда-то Гон и выясняет его имя, — зовут Хисока. Собственно, так они и знакомятся. Ему даже позволяют остаться в квартире, которая принадлежит Хисоке, хотя Гон на все сто процентов уверен, что тут замешана какая-то хитрая схема, и на самом деле место не его, а кого-то другого, с кем Хисока, наверное, в сговоре. Люди и екаи часто договариваются, если первые догадываются о природе соседей. Может, Хисока морочит кому-то голову, кто знает? Все это крайне загадочно. Как и татуировка на спине, шедевр искусства ирэдзуми, которая исчезает по щелчку пальцев. Гон даже гордо называет Хисоку своим «хвостатым учителем», отчего тот неожиданно злится. По какой-то причине ему больше нравится быть человеком, и это жутко странно для кицунэ — те же обманщики, гордятся лисьей природой, а тут? Может, он поссорился с остальной семьей? Лисы вообще живут семьями, или бродят в одиночестве? Тануки вот — клановые екаи, а кицунэ… Они сидят в чайной на самом верху, в уединенной комнате. Напротив Гона в первые минуты находится человек, в следующие — уже лисица. У нее яркий рыжий мех, острая морда, но даже под густой шерстью заметно несколько старых шрамов. Наверное, полагает Гон, Хисока живет больше сотни лет. Это нормально для кицунэ. Удивительно, что он до сих пор так тесно привязан к людям, многие екаи на старости лет начинают чудить. Лисица вытягивается, и позади нее, словно веер из банановых листьев, раскрываются три хвоста. Гон пораженно смотрит на это, тянет долгое «о-о-о», и хлопает в ладоши, искренне восхищенный. Лисица делает оборот, и вот, через секунду вновь Хисока, но уже в другом одеянии: напоминает больше одежды самураев эпохи войны Босин. В этот раз волосы у него темнее, скорее каштановые, и длинные, но лицо ровно то же. — Вуаля. Один из моих старых образов. — Ничего себе! Я такой быстрой трансформации никогда не видел! Да еще и со сменой одежды! — Нет ничего сложного в том, чтобы обманывать людей и оживлять образы из головы, — Хисока произносит это гордо, явно польщенный похвалой. — Дело даже не в опыте. Нужен талант. То, что ты тогда оплошал — не повод расстраиваться, подумай о другом. Была нервная ситуация, а твоя маскировка не пошла трещинами. Хм, задумывается Гон, а ведь и правда. Он слышал от тети Мито и бабули, что некоторые тануки иногда так волнуются, что прямо на месте оборачиваются в животную форму и сбегают. А он даже не вспотел, просто разозлился на самого себя, что так глупо попался! Может, поэтому он так понравился Хисоке. Тот вроде как тоже весьма… Как он сказал? Талантлив, верно. Он пытается обернуться в нечто новое, например, в девчонку, которую видит недалеко от их логова, но когда раскрывает глаза и смотрит в зеркало, то понимает, что пусть тело и меняет форму, волосы становятся длиннее, но лицо все то же. И листик! Чертов листик. Он выразительно смотрит на Хисоку, что хихикает от столь неудачной попытки, и грозит пальцем. — Ты еще погоди! Я еще всем покажу! — Это не плохая попытка, — Хисока тянет руку и касается подбородка Гона, вертит голову из стороны в сторону. — Для очень молодого тануки — отличная, даже. Не удивляйся, что лицо вышло таким же. Для нас, оборотней, нормально тяготеть к одному лику. Лишь истинные мастера умеют менять образы целиком. — А ты? Острые когти царапают кожу, и Гон бьет Хисоку по руке. Тот хмыкает. — А я… Что ты хочешь увидеть? — Не знаю. Изобрази… меня? Это первое, что приходит Гону на ум. Он указывает пальцем на себя, и Хисока улыбается, ленно. У него всегда такие улыбки, что в дрожь бросает, но ничего поразительного — он хищник, самый настоящий. Кицунэ опасней проклятых кошек или тануки, именно поэтому на них охотятся, именно поэтому их делают злодеями в сказках. Хисока — точно такой же злодей, и в мире людей он исполняет всю ту же роль. Нормально тяготеть к одному лику. На секунду образ самурая растворяется, и вот, перед Гоном уже его отражение. Ну, не сейчас, с учетом, что он все еще в чужом облике… На первый взгляд — идеально, но спустя минуты пристального разглядывания можно подметить, что глаза-то другие, неправильные! Это Гон и озвучивает, и Хисока — уже своим голосом — смеется. — Я же сказал, лишь истинные мастера умеют менять образы целиком. — То есть ты даже не мастер? Тьфу… — Гон надувается. — А я-то думал. — Или может я тебе вру? Когда Хисока оборачивается вновь собой и закатывается смехом, Гону хочется стукнуть его чем-нибудь тяжелым. С чем раньше, говорят, охотились на лисиц? Но за ним — как за екаем куда более опытным — очень интересно наблюдать. Это невероятно важно! Для учебы. А еще просто весело. Хисока — кладезь всяких лазеек для молодого оборотня. Очевидно, что половина из них создана им самим просто как облегчение жизни, потому что ни от бабули, ни от кого вообще Гон такого не слышит. Например, Хисока говорит ему: — Не обязательно превращаться целиком. Например, если ты ходишь зимой, достаточно воссоздать вид только куртки, даже кожу под ней имитировать не нужно. Если тебя видно только по пояс, то можно изменять только верхнюю половину. Или: — Если тебя вообще не видно, можно лишь менять голос. А еще: — Зимой часть меха можно объяснить, как одежду. Не все женщины в шубах купили их за кучу денег, просто забавный факт. Впрочем, иногда Хисоку тянет и на странные советы: — Если ты решил позвать человека к себе, чтобы испить его жизненных сил и потрахаться, то в темноте можно превратить только один определенный орган, а остальное… — Так-так-так, — обрывает его Гон с кислым лицом. — Вот об этом я не спрашивал! Хисока лишь пожимает плечами, мол, он просто советует. Гон запоминает… не для того, чтобы провернуть этот фокус в постели, просто для общения в темноте! Испить жизненные силы — это про лисиц, тануки такое ни к чему. Он лишь слышит от бабули, что молодые тануки пристращаются к энергетикам, но сам пробовать пока не стремится, пусть и знает, что они сладкие. Так-то Гон готовится к поездке в город, он еще на острове общается с бандой босодзоку, притворяясь мальчишкой, но банда хулиганов — это не самая лучшая подготовка к большому путешествию. В общем, с Хисокой весело. Часто днем Гон предоставлен сам себе: он либо гуляет по улице и наблюдает за людьми, либо дома пытается превратиться в разное, начиная от предметов мебели и заканчивая разными людьми. К счастью, нудизм для них — екаев — явление нормальное, и потому, когда Гон экспериментирует, он иногда воспроизводит формы людей из порнушных журнальчиков, которые находит у Хисоки в шкафу. Не из-за интереса плотского, скорее научного. Как устроено женское тело, как — мужское. Какой размер груди выглядит натурально. И так далее. Хисока же днями где-то пропадает. Он кратко говорит, мол, работа на людей, и Гон думает — неспроста у него эти татуировки. Он вспоминает Киллуа и гадает, работает ли его кошачья семейка на кого-то такого же. Но ничего удивительного в совместном существовании людей и екаев нет, этот симбиоз давно известен. Шикигами, например. Оммедзи по сути просто нанимали кучу екаев. Иногда по телевизору идет шоу, где мальчик приручает магических зверей с помощью круглого шарика, и Гон гадает, можно ли так поймать екая. Один раз он пытается воссоздать голую красотку с записи, где она неприлично громко стонет (тоже сокровище из шкафа), и вздрагивает, когда входная дверь открывается. Хисока вваливается внутрь, видок у него дико уставший, и целую секунду они немо смотрят друг на друга, как два идиота. Гону не стыдно за нагое представление, но неловко за свои попытки и копошение в шкафу, но Хисока вдруг отчего-то криво улыбается и бросает: — А сиськи у нее были больше Ну да, уныло думает Гон, только это и заметил. Он провожает того взглядом, когда он запирается в ванной, потом оборачивается в истинную форму и садится у двери, подслушивая. Но там лишь плеск воды. Для екаев совершенно нормально оборачиваться в истинную форму, когда они устают. Или когда спят. Но Гон видит Хисоку в форме лисы только в редких случаях, когда тот сам позволяет, и это очень странно. Сам он не намерен тратить силы на поддержание облика еще и ночью, и потому после выключения света всегда предстает в форме тануки, цокая по паркету коготками. Но Хисока даже на футоне вытягивается в человеческом облике, всегда. Это странно, но Гон не спрашивает. Он просто сворачивается компактным клубком рядом, у подушки, и засыпает, гадая, что могут видеть во сне лисы. Одиночек среди екаев полно. Многие живут в уединении от остальных сородичей. Хисока из таких. Он не работает на людей — просто позволяет им воспользоваться его услугами. Кицунэ — слуги божества Инари, и по мнению парней из якудза он наверняка такой и есть, божественный посланник. Удобно устранять людей, когда ты можешь принять любой образ, как и шпионить, исполнять любой приказ. Но для него это лишь игра, и скорее всего наниматель это знает, потому осторожен. Думается Гону, что когда-нибудь на след Хисоки натравят оммедзи, и тогда… Один раз он решает прямо спросить об этом. Тогда они сидят дома. На улице идет снег, стоит тишина, даже проезжающих машин не слышно. Хисока лежит на полу, тупо сверлит потолок взглядом; это не первый раз, он о чем-то размышляет, обычно в такие моменты он либо сортирует карты, либо что-то еще монотонное, но Гон решает, что молчание — скучно, а ему нужно еще многому научиться. Значит, придется поохотиться на лис. Он в своей форме тануки. Даже не вздрагивает, когда на него падает взгляд золотистых глаз. — За мной охотились оммедзи. Много раз. — И ты уходил? — Ну, — Хисока вдруг криво улыбается, — один раз я даже на такого работал. — Ого! Наверное, давно… — Да нет, на самом деле всего пару лет назад. На таком моменте Гон должен драматично подавиться воздухом и все такое, но он лишь по-собачьи склоняет голову набок. Оммедзи в современности редкость, но все еще известное явление среди екаев. Шаманы, маги и так далее — без них стабильность мира пойдет под откос. Но чтобы Хисока? Который никому не принадлежит? Да еще и согласился работать на оммедзи? Что-то тут явно не так! — Его зовут Куроро. На самом деле, он не чистый оммедзи, скорее практикующий смесь синто и обрядов, которые притаскивает из Ватикана. Работает все равно эффектно. Собрал себе под крыло разных шикигами, в которых был заинтересован. — И тебя? — Я пришел… — Хисока медлит. — Чтобы… Он вдруг замолкает, и молчит долгое-долгое время. Гон не разрушает магию тишины, он смотрит прямо в глаза, гадая, что может скрываться в голове у кицунэ с тремя хвостами, который застает расцвет эпохи Мэйдзи, последних самураев, с которыми, наверное, даже сражается. Кицунэ — злодеи. Редко когда их выставляют положительными персонажами. Гон помнит сказки, которые рассказывает ему бабуля, и может назвать лишь парочку, где кицунэ были искренни и желали добра. Как китайская история о чародейке Лянь Сян, которая была хули-цзин, материковой лисицей. Хисока — тот, из-за кого рождаются такие истории. О злодеях, обмане и смертях. Неожиданно, он прорезает тишину: — Я расскажу тебе маленькую сказку. Когда-то давно на земле, в двенадцатом веке, жил великий полководец, Минамото-но Есицунэ. Он подарил своей любовнице зачарованный барабан, и она долгое время с ним развлекалась, пока к ней не явилась лиса. Лису быстро раскрыли, и Есицунэ попытался убить ее, но лис взмолился. О полководец, молвил он, меня зовут Гэнкуро, и барабан сделан из кожи моих родителей. Позвольте мне предать земле останки моих родителей. Есицунэ сжалился, и за это получил покровительство Гэнкуро. Сражался с ним бок о бок… Упиваясь кровью… Волшебный барабан из кожи лисиц. Чародей, практикующий европейский экзорцизм и знающий искусство оммедо. Охотящийся за старыми артефактами, сокровищами. Что могло заставить кицунэ встать на службу к такому заклинателю? Но Гон решает умолчать. Хисока — все еще лис. И это может быть обман. — Некоторым просто не место среди остальных, — сухо замечает Хисока. — Не воображай себе всякого. Мы не сошлись характерами, я попытался убить Куроро, а он — изгнать меня. После долгой стычки мы пришли к выводу, что нам проще просто игнорировать друг друга, потому что я слишком опасный для него противник, а он для меня — неудобный. — Опасный? — Гон насмешливо фыркает. — Ты уж извини, конечно, но что-то мне с трудом верится, что кицунэ для оммедзи — опасный враг. Хисока бросает на него свирепый (понарошку) взгляд и щиплет за нос, отчего Гон тихонько воет. — Может, я необычный кицунэ! — И кого это оммедзи не сумел бы изгнать?! — Гон беспокойно возит хвостом по полу. — Да ладно, хватит врать! Я тоже лгунишка, но тут даже я вижу, что это чушь! — Ну-у-у, — Хисока запрокидывает голову и выглядит при этом так самодовольно, что Гону приходится спешно давить в себе желание опуститься тому на лицо своими невероятными магическими органами. — Кто знает? Может, я не чистый кицунэ! — И кто? — Гон все еще полон скепсиса. — Полукровка? Умоляю, это все сказочки. Генетика не позволит… — Вообще-то, великий оммедзи Абэ-но Сэймэй был сыном лисицы. Хисока обрывает его так резко, что Гон задумывается. Сказки теряют свою силу в эпоху современности, но раньше кажется, будто возможно абсолютно все. Говорят, лисы отращивают новый хвост каждую сотню лет. Но некоторые сказки говорят, что каждую тысячу. — Так ты полукровка? — Нет… Гон. Это шутка. Я самый обычный лис. Барабан, сделанный великим полководцем из кожи лисицы и… Кицунэ, который всегда сам по себе. Который часто принимает человеческий облик. Гон задумывается на мгновение, хотя и думать тут в общем-то не о чем. Он еще раз смотрит на Хисоку, но тот прикрывает глаза и будто бы дремлет, хотя его дыхание слишком тихо, чтобы это был настоящий сон, а не притворство. Просто это конец диалога, явен намек. Тануки — стайные животные. Он всегда жил с бабулей и тетей, но теперь его тоже потянуло в город. В этом нет ничего поразительного, ведь в итоге екаи порождаются людским воображением, и их всегда будет тянуть в те места, где людей больше всего. В столицу. Хисока застает еще старый город Эдо. И все это время он живет один… Грустно быть одному. Так считает Гон. — Спасибо. Вот я тебя и обманул. Когда Хисока приоткрывает глаз и смотрит на него с легким недоумением, Гон оборачивается человеком и пародирует злую насмешливую улыбку, хотя пытается вложить в нее только самое теплое, что есть в душе. Вскидывая руку, он качает пальчиком и важно замечает: — Мастерство обмана заключается в том, что ты заставляешь человека открыть себе сердце. Но что может быть искусней, чем заставить признаться обманщика? Хисока молча на него смотрит. Его лицо невозможно прочесть, но Гон цепляется взглядом за трещины в маске. В конце концов, он такой же обманщик… Как и все оборотни. А чтобы красиво врать, нужно уметь читать остальных. — Тануки и кицунэ вечно обречены кружить в танце обмана друг друга. Гон широко улыбается и жмурится. — Так что, думаю, нам стоит продолжать! Буду ждать, когда ты сумеешь обмануть уже меня! Теперь твой черед! Ему кажется, что в эту секунду Хисока смотрит на него с нескрываемым замешательством, будто его предают, но потом вдруг тянет губы в лукавой улыбке. Уж он-то должен понимать, о чем говорит Гон! И значит, они продолжат их игру еще некоторое время!