Когда меч извлечен

«Вовсе необязательно думать о том, что мрачные замыслы роились в его уме с самого начала… Это более похоже на игру ума с некой идеей (нередко отчасти невольную), которая предшествует финальной уступке порыву». ДжРРТ «Финн и Хенгест» In wrath the Feanorians that swore the unforgotten oath brought war into Arvernien with burning and with broken troth… ДжРРТ, Песня Бильбо об Эарендиле (HOME 7, наиболее полная версия).

У Маналкара за всю его эльфийскую жизнь было немало прозвищ. Ни одно не задержалось так долго, чтобы стать полноценным эпессе, все оставались на уровне проговорок, что следуют за именем: «так это тот, который сказал…» (или «сделал»). Вопросы могут меняться, но Маналкар все равно думает, что знает свое истинное эпессе, хотя никому и не говорит о нем, и оно — одно и то же, потому что, чем бы ни начинались вопросы, продолжаются они всегда одинаково: «но зачем?». — Тебе не нравится вала Мелькор и его речи, но зачем же ты делаешь то, что он предлагает? — Ты считаешь, что принц Феанаро дурно повел себя на совете, но зачем ты уходишь за ним из Тириона? (И позже, словно эхом, еще раз — «…за ним за море?») — Ты считаешь, что вала Намо и глашатай Манве говорили разумно, но зачем ты тогда продолжаешь путь? — Ты хотел бы жить рядом с теми, кто прошел через льды — но зачем ты уходишь на восток? — Ты говоришь, что война с Морготом нужна — но зачем, если ты говоришь, что мы его вряд ли победим? Иногда вопрос получался еще короче, хотя и требовал пояснения: — Маналкар, мы слышали, что ты, когда оставляли Химринг, долго искал и унес оттуда лишь меч именем Охтакалина и никакой другой, хотя мог взять много иных мечей. Но зачем? Никто не добавляет «если», никто не уточняет условий, они известны всем: все в эти времена достаточно ясно и совершенно безумно. Каждый уносит с собой что-то, достойное подобного вопроса — или не может унести ничего, но жалеет о чем-то столь же безумном. Например, о дереве за окном или о щербатом камне, с которым вы сжились за эти четыреста лет. Меч по крайней мере не так уж трудно унести. У него до сих пор гладкий как зеркало клинок, удобная для руки гарда, а по ножнам вьется плотная прихотливая вязь орнамента, где сплетаются золото и серебро, цветы, листья и языки пламени. Он сделан еще в Валиноре, и Маналкар был одним из тех, кто создавал его, он порой вспоминает, как вычерчивал узор. Но он давно считает, что не дело мастеру держаться за свое творение, когда оно закончено, и пора отпустить его в мир. Конечно, спасти то, что может бесславно пропасть — это все же иное, и многие из спросивших, может быть, решают, что таковы и были мысли Маналкара. Но он чаще уходит от подобных вопросов. Ему вообще нередко кажется, что сам ответ в таком случае не так важен, как вопрос. Иногда все-таки стоит кое-что ответить. Дольше всего почему-то спрашивали его вот о чем: — Ты говоришь, что не жалеешь об уходе из Валинора, но зачем же ты так и называешь его домом, а свой нынешний дом — просто крепостью? «Дальним домом», — упорно уточнял он, — «нашей крепостью». — Ах, дальним… — говорили спрашивавшие, и он уже почти уверился, что «дальний дом» все-таки станет его настоящим эпессе. Этого не случилось, но слова запомнились; их иногда напоминают Маналкару и до сих пор, когда про меч уже как-то позабыли — тем более, что он так и не покинул с тех пор не только ножны, но и сверток из ткани, увязанный веревками, в котором Маналкар забрал его из крепости. Самому мастеру нет нужды распаковывать меч, только чтобы увидеть его вновь, — он и так помнит его… и те дни, когда видел его в деле. Как у всякого довольно давнего меча, у него есть имя — Охтакалина, «свет битвы». Это не только имя меча, но также и имя того, что видели многие. Смертные говорят чуть иначе — «белое пламя», но эльфийский взгляд различит в нем немало оттенков света. Меч ковали в Благословенном краю, но те, кто уже знал, что предстоит отправиться в Средиземье и воевать там. Его взяли из оружеен по указанию Феанаро, но Пламенный дух не успел взяться за него в новых землях прежде, чем сгинул в своем пламени. Зато сыну его Майтимо, взявшему на этом берегу имя Маэдрос, он служил все годы Долгого мира и еще немного немирных лет. Но в Битве слез при нем был другой клинок — потому и смог Маналкар отыскать его при отступлении из крепости, хотя поиски немало задержали его. Не раз говорил он, что выбирался с ним из бокового выхода, когда в главные ворота уже заходил орочий отряд… Кто знает, может, и правда было так. Но обо всем этом в самом деле давно не было разговоров. Не до того было, слишком многое случилось за немногие еще годы после Битвы слез (даже те из смертных, что тогда юнцами жалели, что их не взяли в войско, все еще живы, хоть и не молоды). Отступили и расселились на новых местах уцелевшие. (А кому-то пришлось и потесниться.) Дважды пало, чтобы более уже не восстать, королевство Дориат. (И после того, как думает Маналкар, кажется, многие спрашивали «но зачем?», только уже не его, а самих себя и наедине). Дошли — через эльфов Южного леса да каких-то людей — слухи о сияющем камне и новом городе, возникшем у моря — в такие-то времена! — да еще о том, что живут в нем вместе нолдор, дориатрим и смертные (разве что гномов им не хватает!). Тут уж говорили многое, но спрашивали совсем иное — что теперь надлежит делать? Всем в итоге ответил лорд Маэдрос, да так, что разговоры утихли разом: сообщил, что отрекается от отцовской Клятвы и не намерен более ей следовать. Мир, кажется, перевернулся — но, видно, так, что в новом положении встал довольно ровно, хоть бы и на голову, и потому жить в нем оказалось вполне возможно, пусть поначалу и непривычно…. До недавних пор. Совсем недавних — дети людей, что родились в тот год, еще уму-разуму (а также письму и счету) не доучились. Вроде бы и не было того дня, с которого все враз поменялось, но через некоторое время стало ясно: покосился все-таки мир и стоит криво. По крайней мере, мир в крепости у горы Амон Эреб. Не извне рухнул, не пришло под крепость вражеского войска. Может быть, лучше бы и пришло — было бы понятней, что делать! А так… Каждому стало что-то не так. Глупые ссоры, споры без цели и итога, сомнения, что нужно то, что ты делаешь (и делал все эти годы здесь!), отчаяние в том, что будет достигнута хоть какая-нибудь важная цель, да и есть ли они, важны ли? Сыновьям Феанаро было не легче прочих, а вот о том, что же все-таки до сих пор (а может быть — именно теперь) имеет смысл делать, они похоже, заговорили раньше многих. Так и узнали в крепости: лорд Маэдрос… не то что переменил решение, а принял еще одно, новое. Вроде бы не объявлял он столь же громогласно, что снова следует Клятве своего отца, но в город при устье Сириона отправилось посольство — разговаривать о сияющем камне, но притом — предлагать условия, что могут быть выгодны обеим сторонам. Долго, говорят, продумывали их, выверяя каждое слово. Да в том беда, что оказались они бесполезны. Не прогнали послов, не отвергли (хоть кто-то и говорил, что так все и следует понять) — просто сказали, что оказались они не ко времени, некому сейчас дать им ответ, пока Эарендиль, сын Идриль Сереброногой и смертного, путешествует в море. Позже бы им прийти. Насколько позже — неведомо. Может он, говорили, и через месяц вернуться, и через год. А ведь появись они всего месяца на два раньше — и застали бы его на суше. Словно злая судьба пошутила. А может, она это и была, она же мутила умы в стенах крепости у Одинокой горы… Говорили приморские жители, что если вернется Эарендиль, может быть, сумеют они прислать о том весть. Но времена непростые, да и расстояния немалые, так что не поймешь, что же там, у моря, теперь делается — или все то же? Четвертый год идет. Немного вроде бы — собаки, что в тот год родились, еще толком умными и опытными не стали! — а словно бы вечность. И снова начинаются в крепости ссоры, разговоры, сомнения и отчаяние… Снова кто-то жалеет, что не прислал Моргот под стены войска. За годы жизни в Белерианде, за десятилетия после Долгого мира разобрались они, как жить, если под стенами — войско. А если так, как теперь, — не понимают, как. И разговоры у братьев-лордов снова идут. Только Маэдрос не принимает никакого нового решения. Он ведь одно принял уже — и вот, не вышло из него ничего толкового. А значит, решать придется другим. Или точнее — сделать все для того, чтобы он все-таки принял решение. Ведь главный приказ должен все же отдать он. Поначалу, когда собрались те, кто хотел говорить о дальнейших решениях, это снова был спор, не приходящий никуда. Говорили братья и эльфы из их народа, вспоминали давнее и недавнее, возражали, спорили и сомневались в успехе хоть чего-то. И в какой-то момент кто-то все-таки спросил Маналкара: ты пришел с нами, но сидишь молча. Может быть, ты что-то не решаешься сказать? Или тебе снова все не нравится, но ты зачем-то делаешь то же, что и остальные, как часто бывает? — Нет, мне есть что добавить, — ответил Маналкар, вставая. — Ты хочешь уйти, — спросили у него. — Это твое мнение? — Нет, я хочу добавить: «Подождите совсем немного». Он в самом деле дошел до дверей, но там остановился у небольшого столика — и оттуда принес сверток. А потом еще некоторое время развязывал на нем узлы, закрепленные еще на Химринге. И все это время многим хотелось вновь спросить его — «но зачем?» Не потому, что они не понимали, что перед ними, а именно потому, что поняли и вспомнили. Но когда распутал он узлы, развернул ткань и положил меч именем Охтакалина перед лордом Маэдросом, думали они уже об ином. Многим, глядя на него, было что вспомнить. Кто-то наверняка вспоминает лагерь и у озера Митрим. Второй, на южном берегу — и уже в годы Солнца. Об ином тогда думали, иного ждали и опасались, а многие вопросы решило то же. Главной новостью для лагеря Первого дома был тогда их собственный лорд, Маэдрос (но тогда еще говорили — Майтимо, хоть и было ясно, что столь непростая судьба еще потребует себе новое имя). Тот, что вернулся наконец из лагеря на северном берегу — а еще из плена и от порога смерти. И окружали его одни вопросы. Слишком долго был он в плену на Севере — не сломался, остался ли прежним? Плен и не менее того освобождение из плена искалечили его — сможет ли он повести за собой воинов и не оставить войну? Он отдал верховную власть Нолофинве и подтвердил, что никто из его дома не станет претендовать на нее впредь, — стоит ли за ним идти? Да и сам Маэдрос не был теперь, казалось, подобен отцу своему, тому отчаянному пламени, каким был он в последние дни… Так и вышло, что собралась — сходка, собрание, попросту: многие, желавшие говорить с ним. А еще более — выслушать и узнать его… заново. Все-таки и они сами прожили без него столько полных событиями лет. Притерпелись, смирились, привыкли. Теперь стоило заново понять, кто же говорит с ними — а значит, и что с него можно спросить? Он говорил тогда — в самом деле не пламенно, зато — о том, что, видно, передумал он — да и многие другие неоднократно думали, но старались не поддаваться тяжелым мыслям. Он же достал их на свет дня, и говорил о сомнениях, трудностях, неопределенном исходе… И под конец оставил решение за ними: «Теперь вы знаете, что знаю и думаю я. Решать вам. Делайте то, чего в самом деле пожелаете». Вот тогда-то на стол перед ним и положили меч. И тогда это был вовсе не Маналкар, а тот, кто позже стал Маэдросу оруженосцем. И многие пошли тогда за ним — по своему выбору, за своей целью. У меча уже было имя — Охтакалина, но то, что назвали потом так же, «сиянием войны», увидели позже, в одном из первых боев в окрестностях их будущей крепости. Абрис пламени на мече — и вокруг фигуры Маэдроса. Свет же в его глазах чаще видели те, кто наступал с Севера, — и бежали от него. Слабость, ставшая силой, и дававшая надежду, что усилия их не напрасны. Можно в самом деле припомнить те времена — и сравнить их с нынешними, к добру или к худу. Но если бы кто-то из собравшихся заглянул в мысли Маэдроса (а он их даже не попытался закрыть), то был бы немало удивлен. Лорд Маэдрос думал о смертном человеке, пусть и храбром воине, но таком, чье оружие разило без всяких чар, только силой и ловкостью. Он думал о Барахире — не отвлекаясь от заданных вопросов, но зная, что у него есть время на размышление и что именно здесь лежит что-то важное для него. Был такой человек, жил его народ в северных лесах близ эльфов, были мирные времена и мелкие стычки с врагом… Был он младшим сыном своего отца, а потому едва ли мог думать, что придется ему править, а не охранять границу наравне с прочими. Были у него жена и дети. Как, в какой момент поворачивается судьба — так, что оказался он единственным, одним из немногих, почти ни с кем не сравнимым? Что он думал, когда разразилась война и погибли его лорды и родичи, а он уцелел лишь потому, что командовал неглавным отрядом? Принимал ли решение — теперь главным быть ему, теперь ему вести борьбу — или его просто привел к этому ход событий? Задумывался ли в годы лесной жизни изгнанников, что лучше бы не было в ней всего героического и несравнимого, а была тихая обыкновенная жизнь — или уже не мыслил себя отдельно от войны и опасности? Хотел бы он другой жизни для сына — или считал, что ему пристало быть именно воином, и тогда уж — из лучших? Еще страннее то, что думает лорд Маэдрос и о его сыне Берене, которого многие считали врагом их дома, если уж разделил их сияющий камень… А ему иногда кажется, что Берен бы мог во многом понять его, встреться они не как противники, а как двое, которым каждому есть что сказать об их извилистой судьбе… «В конце концов, — думает он, — мы ведь тоже идем за Сильмарилом, следуя данному слову…» Здесь определенно кроется что-то очень важное, какая-то зацепка, но сейчас Маэдроса сильнее прочего задевает в собственной же мысли другое, вдруг услышанное, как со стороны: « Мы — идем Мы все-таки идем?» Он поднимает взгляд и сощуривает глаза, словно пытаясь разглядеть что-то очень дальнее за спинами собравшихся. Потом — снова фокусирует взгляд и вглядывается в их лица. Ему нет нужды снова просить их высказаться — о мести, о памяти, о долге, о смертях, что могут оказаться бесполезными, об отчаянии и надежде, об их цели… Он помнит все, что прозвучало. — Я услышал сказанное вами, — наконец прерывает молчание Маэдрос. — Многое было верно. Я сам думал об этом. Мы отправимся к устью Сириона с войском. И тише, едва ли не громким шепотом: — Может быть, их лорд все-таки вернулся. Может быть, мы еще сумеем договориться — до боя. А затем добавляет снова твердо, хотя и негромко: — Невозможно ждать вечно. Маналкар, слушая его, прекрасно помнит, что по годам эта вечность была коротка. Но он знает, что она могла показаться нескончаемой. Маэдрос же решительно встает, показывая, что разговор окончен. Останавливается и, полуобернувшись, добавляет: — Все точные приказания будут отданы завтра. — И уже на ходу, одному конкретному эльфу из присутствующих: — Возьми меч. У него другой оруженосец — со времени Битвы слез. Маналкар едва знает его и даже не уверен в имени. — Маналкар, а как же «дальний дом»? — спрашивает его кто-то. — Что ты скажешь теперь? — Дальний дом все там же… Он не стал ни ближе, не дальше. А мы, между прочим, пойдем на запад. — Да уж, а те, кто погибнет, отправятся прямо туда… — Собеседник смотрит на него, думая, не о том ли он хотел сказать, но Маналкар лишь стоит, задумавшись. Сам он встал одним из первых, но никуда не спешит, смотрит, как расходятся остальные, а затем подходит к окну — но едва ли всматривается в зеленеющий склон горы и равнину. Но так и стоит у окна — пока его внезапно не окликают по имени. Он оборачивается и видит Финтанис, давнюю знакомую, настолько давнюю, что несколько последних столетий они виделись редко — жили порознь, а потому не успели набрать между собой столько противоречий, чтобы они стали враждой. Общее у них — по-прежнему давние разговоры о мастерстве. Нетрудно угадать, что привело ее сюда, а вот что она хочет сказать ему — неужели задать все тот же вопрос? Но Финтанис желает ему добрых дней — и переходит к делу: — Крепость гудит как улей, и твое имя поминают чаще, чем можно было вообразить. Я послушала и подумала… Ты ведь, получается, лишился одной давно привычной вещи, не так ли? Маналкар кивает, не понимая, куда сворачивает разговор. — Кажется, я смогу ее возместить. У меня тоже есть кое-что, взятое, когда мы уходили из нашей крепости, и, знаешь ли, такое же блестящее и — не то чтобы бесполезное, но в чем-то неожиданное для этих времен. Думаю, ты примешь этот дар. Финтанис подходит к столику — тому же самому, где лежал до времени меч, но теперь на нем, кажется, нет ничего. Маналкар удивляется и подходит чуть ближе — может быть, он увидит что-то совсем небольшое, например, медальон? Но Финтанис подносит руки к краям стола — и поднимает круглое зеркало. Оно лежало гладкой стороной вниз, так, что прихотливая оправа закрывала стол почти целиком и казалась украшением столешницы. Теперь, когда Финтанис показывает зеркало ему, ей приходится развести руки чуть шире плеч. В оправе сплетаются листья, цветы и потоки воды или языки пламени. Сделанная совсем в иной технике, она неуловимо напоминает узор на ножнах, что недавно лежали перед Маэдросом. В самом деле, трудно представить, что именно это ты заберешь из горной крепости, и Маналкар, может быть, впервые в своей жизни, сам не удерживается от вопроса: — Но зачем? Финтанис осторожно кладет зеркало обратно, чтобы тут же развести руками и, рассмеявшись, заметить: — Обычно об этом спрашивают тебя, ведь так? — Да, но я, видимо, так долго жил с этим и так свыкся, что видишь, теперь могу спрашивать и сам. — Но тогда ты должен знать, что ответ тут и не важен, а главное — вопрос. Он кивает, и Финтанис делает шаг к двери, но оборачивается и спрашивает: — Кстати, давно хотела узнать: как ты называешь все это? — она обводит рукой зал. — Тоже «наша крепость?» — Нет, — качает головой он. — Просто «крепость». — Что же, — она чуть склоняет голову, — это тоже имя. И, не попрощавшись, выходит. Вечером, укрепив зеркало на стене, Маналкар заглядывает в него немного сбоку и осторожно — словно пробует холодную воду с края омута. Он думает о том, что настолько долго жил со своим истинным эпессе, что может уже не только задавать тот же вопрос другим. Ему вообще-то уже не нужен никто другой для разговора, хватит и себя самого. Он смотрит в зеркало и произносит: — Мы все-таки идем к устью Сириона. Но зачем? Но зеркало не дает ответа.