Лучик (18+)

Он снова прогадал. Снова всё оказалось не так просто и ясно, как это вроде как должно было бы быть. Сонхва был с ним по-настоящему ласковым и добрым. То, чего Уён так боялся, не случилось. В первую же ночь Сонхва пришёл к нему, ворочающемуся на новой постели, и присел на край. Уён замер, затаив дыхание в беззвучной мольбе, а альфа погладил его по голове и тихонько заговорил: — Я знаю, что ты не спишь, Лучик. Боишься, весь дрожишь… И пахнешь так нежно и так испуганно, что хочется обнять тебя и утешить. — Уён, замерший под его рукой, невольно натянул на себя одеяло сильнее, и Сонхва засмеялся. — Эй, хватит трястись. Я хочу, чтобы ты знал, милый: никто не обидит тебя в этом доме. Никто не тронет против твоей воли. Я больше ни разу не зайду в эту комнату, если ты сам меня в неё не позовёшь. — Уён тихо хмыкнул, не веря, и тут же суетливо поёрзал, так как не хотел злить альфу. Но Сонхва и не думал злиться. — Я знаю, — вздохнув, сказал он, — мой братец наговорил тебе лишнего… Уён зажмурился и прикусил до боли губу. Да, Сан… Сан назвал его шлюхой. Он не принял его при первом же их знакомстве, когда Сонхва твёрдо сказал ему о своей сделке с Бо. Сан сразу и жёстко показал, что против этого. Это было ужасным ударом для Уёна, и на самом деле до прихода Сонхва он тихо плакал в подушку, всё ещё не в силах осознать, как так вышло, что Сан… что его любимый Сан! — может быть так груб! Он ведь совсем не знал Уёна, почему же так?.. И потом, за ужином, который приготовил Сонхва, Сан ни разу не посмотрел на Уёна, не сказал ни единого слова, быстро поел, угрюмый и недовольный, и ушёл в свою спальню. А Уёна, который было сунулся помогать с посудой, выпроводил Сонхва, явно желая остаться в одиночестве. — Не сердись на Сана, — тихо сказал Сонхва. — Он тяжело принимает новых людей. Я на себе это узнал, когда стал частью его семьи. Просто перетерпи его. Не злись, старайся его не злить. Просто живи рядом и будь собой — и я уверен, он увидит, какой ты… Лучик. — Сонхва мягко засмеялся и снова погладил Уёна по плечу. — Эй, омежка? Я поговорю о тебе с нашими Старшими омегами. Мы решим, где строить тебе дом. Для всех ты — сын моих знакомых из первого моего поселения, встретились случайно, я забрал тебя, так как призреть тебя некому, слышишь? Будут приставать с расспросами — так всем и говори. Понял? — Хорошо, — пробормотал Уён и, решившись, робко положил руку поверх руки Сонхва, которая рассеянно гладила ему плечо. — А ты… Как тебя называть можно? — Можешь братом, — печально усмехнулся Сонхва, — хотя, конечно, не с тем, что было… — И он крякнул, а Уён, покраснев, натянул одеяло на голову совсем. — Эй… — Сонхва мягко толкнул его в бок. — Хватит. Забудем об этом, ладно? Ты обязательно простишь меня, я ведь буду всеми силами заслуживать твоё прощение. А звать — зови хён. Так у нас младшие омеги старших альф в семье называют. Братьев, женихов, иногда и мужей. — А… А С-сана… Как звать его? — Уён едва сам себя слышал, но не спросить не мог. — Сана… — Сонхва снова тяжело вздохнул. — Зови Старшим. Он должен оценить. Но лучше, знаешь… лучше пока не попадайся ему особо на глаза. Пусть привыкнет к тебе, к твоему запаху у нас в доме, к твоему голосу. Он обязательно привыкнет, вот увидишь! Тогда Уён с радостью ему поверил. Но оказалось, что сказать об этом было гораздо проще, чем сделать так, как он посоветовал. Сан смотрел на него волком. Ни слова не сказал, чтобы поддержать, а когда Уён что-то делал не так, всем видом своим показывал, как раздражает его несчастный неумеха. Увы, из-за страха ли быть обузой, от природной ли неловкости или дикого смущения, Уён часто что-то ронял, бил, падал и вообще выглядел ужасно нелепым, хотя старался изо всех сил быть всем полезным. И братьям, что приютили его, и старшим омегам, с которыми его познакомил Сонхва и которые тоже отнеслись к нему слегка настороженно, хотя вполне спокойно. На самом деле, как он понял, они не то чтобы поверили россказням Сонхва об их прежнем знакомстве и прошлом племени, но никто и слова не сказал Уёну и ни в чём его ни разу не упрекнул. Однако и в свой круг никто его принимать не спешил. Старшие — по понятной причине: он им никто ни по возрасту, ни по статусу. А молодёжь отнеслась к нему с лёгкой насмешкой, многие не могли сдержать грубого любопытства в отношении его породы, другие — в отношении его прошлого. Он видел, что его аромат многим кажется странным для омеги, но некоторые альфы откровенно принюхивались и ухмылялись, а то и облизывались, когда встречали его по пути к колодцу или в местную лавочку, когда он бежал туда за солью или нитками. Он смущался, сжимался, но старался быстро идти мимо и не думать много об их словах о том, что он ничего такой, вкусненький — такое долетало до него несколько раз. У него не было какой-то иной цели, кроме как начать жить по-новому, и он прекрасно понимал, что если и будет у него такая жизнь, то уж точно — среди этих людей. Поэтому он хотел угодить всем, и многим получалось: люди привыкли к нему достаточно быстро, потому, видимо, что от природы были здесь благодушны. И лишь иногда перешёптывались они, что уж скорее бы он съехал от глав поселения, чтобы не рождать скользких слухов, которые, впрочем, и его, и самих братьев, очевидно, беспокоили мало. И лишь тому, кому хотел, угодить он всё никак не мог. Сан проявлял упорство в своём неприятии его в доме, бычил шею и сжимал губы, чтобы не нагрубить, когда Уён в очередной раз ошибался, но тот всем существом своим чувствовал его неприязнь, странную, горькую и обидную для него до слёз. Иногда ему казалось, что, прояви Сан хоть толику снисхождения, он бы в лепёшку для него расшибся — но нет, был альфа по-прежнему неприступным и суровым с ним. В отличие от других омег. Уён видел несколько раз, как мило улыбается им Сан через забор, как весело щебечут они вокруг него, когда он возвращается из леса, а он, добродушно ухмыляясь, щиплет их за румяные от мороза и смущения щёчки, приобнимает шутливо за талии и дарит им красивые еловые ветки для духу в доме. Сонхва видел, как тихо и терпеливо страдает от такого отношения младшего брата омега, и утешал: не бери в голову, Уён-и, ты так ещё юн, не твоя это вина, а Сана. Но это не утешало. Уёну страшно хотелось показать Сану, что он тоже чего-то стоит, что можно и глядеть на него поласковее или хотя бы чуть более заинтересованно. Он ведь и первую свою в этом доме цветную ниточку сплёл именно для Сана. Но тот в этот вечер пришёл навеселе и гаркнул на Уёна, когда тот попался ему под ноги, так, что тот в страхе едва не упал, запутавшись в своих ногах и дунул в свою комнату, дрожа больше от обиды, чем от страха. Уёну всегда было жутковато, когда Сан, злясь или просто раздражаясь, начинал хлопать дверьми или повышать голос, но тогда он убежал больше от неожиданности. Сонхва отругал Сана крепко и даже, кажется, дал пару раз по шее, затаскивая в комнату и укладывая, а потом пришёл к Уёну, чтобы утешить. Он погладил кусающего губы, чтобы не зареветь омегу по спине, пробормотал несколько покаянных слов, но Уён твёрдо, хотя и тихо, уверил его, что всё в порядке, что он вовсе не боится, что это так… случайно. Они заговорили о другом, и тут Сонхва и увидел ниточку, которая торчала из кармашка Уёна. Ну, Уён от всего сердца и подарил её именно ему. Сонхва немного смутился: кажется, понял, что украшение не для него было сплетено. Но подарок принял — видимо, не желал вводить в ещё большее смущение. Дело, впрочем, было даже не в самой ниточке. Тем же вечером Уён сплёл ещё одну, краше первой, узорчатую и с зелёными бусинами, которые выменял на монетку, подаренную Сонхва, у мастерового Кёна вместе со многим другим для своих забав. Вот только утром он увидел, как зло шикнул и оскалился Сан, когда заметил его подарок в волосах Сонхва. И теперь подойти к Старшему (так он звал Сана, хотя больше про себя, чем вслух) со своим даром казалось Уёну странным и нелепым: Сан подумает, что он сделал украшение, только чтобы он не злился. А это было не так: Уён много сердца вложил в эту нить. Поэтому и отложил её под подушку и теперь иногда перед сном просто смотрел на неё, а иногда украдкой целовал и гладил пальцами. Кстати эти ниточки, ленточки для длинных волос, а также ремешки, нарукавнички и кожаные запястья оказались очень по вкусу юным омегам Трелунья. Уён начал их делать от тоски, подарил кое-кому, кто был с ним добр — и разошлась о них слава быстро до ужаса. Тогда-то омеги стали смотреть на него иначе: ластились порой, смущая до слёз, выпрашивали, в очередь становились, согласны были покупать, а не надеяться на подарки. Первый свой медный грошик Уён заработал за красивое напястье тонкого плетения, которое переделал из старого порванного, которое отдал ему на починку сынок Первого Старшего омеги. Страшно гордый своим заработком, он прибежал, чтобы отдать его Сонхва, положил блестящую монетку перед ним и, запинаясь больше обычного, прошептал, что его вклад в хозяйство. Сонхва с серьёзным видом взял монету, оглядел порядком, как любой солидный хозяин, а потому взял руку Уёна и, вложив ему в ладонь грошик, зажал пальцами. — Это тебе, Уён-и. Отложи в… — Он задумался и вдруг встал и вышел из горницы, а потом вернулся с небольшим, красивого плетения сундучком из бересты. — Вот. Возьми. Это будет тебе на приданое. — Нет, — замотал головой Уён, — мне не н-надо… — Всем надо, — строго сказал Сонхва и нахмурился, — не спорь. Положи и не вздумай тратить на глупости. Копи. Пригодится, как в новый дом войдёшь. В свой ли, в мужний ли — всё одно пригодится. И было это сказано так уверенно и властно, что Уён заробел и не посмел ослушаться. Сундучок положил к себе под постель и с тех пор и складывал туда скромные свои заработки. Как ни странно, но именно это подтолкнуло его к тому, чтобы чувствовать себя немного свободнее и в доме братьев, и среди других омег. Он больше не был нахлебником с непонятной судьбой, убогим найдёнышем, взятым в дом из жалости: были и у него теперь какие-никакие — а накопления! На самом деле работать над украшениями он успевал с трудом, так как вообще-то в доме отвечал за уборку — не сразу, но установился именно такой порядок. И Уёна это устраивало, только он ждал, пока братья разойдутся по делам, и тогда принимался мыть, чистить, оттирать, перебирать сундуки и выносить на свежий морозец вещи для зимней просушки. Когда он был один в этом тёплом, уютном доме, где ему было относительно спокойно, он чувствовал себя просто прекрасно. Он мог кружиться по горнице в обнимку с большой бадейкой, в которой носил воду на помывку полов, пританцовывать, вычищая посуду, а иногда он напевал. Да, да, это желание петь снова появилось у него и дарило ему огромную радость! Он чувствовал себя свободным и красивым, когда пел, у него получалось не заикаться, голос лился легко и звонко, он с восторгом прислушивался к себе и думал, что однажды проклятое заикание пройдёт. Но пока оно исчезало только в песне и когда он был один. Вот и сегодня он с упоением чистил кухонную мебель от жира, вертел задницей, пританцовывая, и с удовольствием пел — во весь голос, ничего не боясь, потому что братья ушли в лес за дровами, а потом собирались сложить их в дровнице и сразу идти на совет со Старшими омегами, чтобы решить, где будут ставить главное украшение Заранка — большую срубленную в лесу ёлку, на которую молодежь, загадав самые заветные желания, повесит ленточки, а потом принесёт в дар Лесному духу или связку грибов, подвесив её на веточку этой ёлки, или мешочек с бобами, или даже плюшку с вареньем — кто на что расщедрится. И ёлочку сожгут, танцуя вокруг неё весёлые хороводы и прославляя покровителей Трелунья и надеясь, что подношения им понравятся и они даруют в этом году омегам племени плодородие и покой, а альфам — силу и крепость телесную и духовную. Уён тоже собирался на Заранок и даже знал, что принесёт в дар духам-покровителям: у него уже была красивая нитка с большой синей бусиной, над которой он уже прошептал самое заветное своё желание. Так что настроение у него было просто великолепное, тем более, что сегодня у колодца, когда он готовился к уборке, развесёлый Чхве Минён, младший сын Первого Старшего омеги, смеясь, крикнул ему, что он выглядит нынче особенно милым. Уён мало знал Минёна, он вообще с альфами не знался, но эти слова альфы-красавчика мёдом легли на сердце, заставляя щёки алеть, а душу смеяться. Да ещё и по дороге домой ему сказали, что на Заранке к ним придут какие-то гости из другого поселения, и что все омеги уже кудахчут от восторга и готовят наряды, а значит, будет у Уёна нынче несколько хороших заказов. Правда, придётся не спать несколько ночей, зато в сундучке зазвенят монетки. Вот и кружился он по дому, весёлый и всем довольный, а потом взобрался на подоконник в кухоньки и стал обтирать ветошкой паутину с самого верху — давно хотел, да всё руки не доходили. И пелось ему легко и весело, несмотря на то, что приходилось тянуться. Вдруг опустил он глаза и увидел в щель в ставнях, как на дворе напротив играют в снежки двое братьев мельника Юджо. Малыши были смешными в своих неуклюжих дохах, они наклонялись медленно, неловко набирали в свои ручки, на которых были рукавички, снегу и пытались лепить снежки, однако больше получалось швыряться горстями, так что снег разлетался серебряной пылью и по большей части вовсе не долетал до противника. Тогда, видимо, желая каких-то более ощутимых борений, один напал на другого, повалил его и стал кататься с ним по снегу, вереща от восторга. Уён засмеялся вместе с ними, громко и весело, жалея, что не может присоединиться к этим вот их игрищам, хотя сейчас бы с огромным удовольствием набрал бы снежок и кинул в кого-нибудь, кто ответил бы ему таким же весёлым смехом. Отсмеявшись, он снова запел и пританцовывая, стал обтряхивать паутину из самого дальнего угла. Не рассчитав силы, он потянулся вверх и опёрся на выступ окошка, который почему-то поддался под его рукой, нога съехала куда-то в сторону, и он полетел с подоконника на… руки Сана, который совершенно неожиданно оказался рядом. Уён очень немузыкально пискнул и невольно изо всех сил вцепился ему в плечи, боясь, что продолжит падение. Сердце его колотилось в горле, в голове было почему-то пусто-пусто, а лишь в носу чуть свербело — возможно, от аромата… растревоженного, глубокого, сладко-дымного… Растерянный, он вскинул подбородок — и натолкнулся на взгляд Сана. Тут же всё снова оборвалось в его груди. Альфа смотрел на него тёмно, с каким-то жадным изумлением, а ещё… Уён в страхе понял, что Сан стискивает одной рукой его… хвост! Это проклятое свидетельство его нечеловеческой породы было менее трудно скрыть, чем ушки, потому что появлялось оно, лишь когда Уёну было очень хорошо, легко и спокойно на душе — как свидетельство его полного довольства. Как вы понимаете, не так часто были поводы ему и появиться, да и был его хвост обычно чем-то более-менее призрачным и очень редко проявлялся в полной мере. А вот сейчас Сан, придерживая его одной рукой, крепко сжимал ему хвост у основания и за него тоже поддерживал ослабевшую от страха и смущения тушку несчастного омеги. — С-сан, — пролепетал, холодея от странного ощущения неминуемой опасности Уён, — т-то есть… с-старший… — Красиво поёшь, Уён-на… — тихо, низким, почти рокочущим голосом отозвался Сан и вдруг легко перевернул его в руках и поставил на пол, заставляя упереться щекой в ставню и налегая сбоку. Пальцы альфы всё так же стискивали пушистый рыжий хвост лиса, который по форме был, скорее, похож на беличий — изогнутый, с белой кисточкой на конце. — И сам… такой ты красивый… Уён упёрся руками в ставни и попытался оттолкнуться, чтобы вырваться из рук альфы, сердце его бешено колотилось, дыхание сбилось, и он мог лишь пыхтеть с высоким призвуком, а Сан вдруг повёл носом по его виску, а рукой — вдоль хвоста, не переставая его сжимать, и совершенно неожиданно Уёна пробило таким острым возбуждением, что он растерянно и высоко простонал, выгнулся в спине и напряжённо замер под альфой, вжимающим его в стену. — Ты знал, что, когда поёшь, забываешь заикаться? — прошипел ему Сан в ухо, от чего у Уёна замутилось в голове, мурашки поползли по телу, а ушки на голове встали торчком, дрожа от позорного желания. — Ммм… Как сразу запах-то… С-сучка-а-аа… Этим его берёшь, да? Хвосто-о-ом своим? — И он, быстро выпустив дрожащий хвост, снова ухватил его прямо у основания и сжал. Уён запрокинул голову и, не в силах сдерживаться, от страха и непонятного ему самому и пугающего ощущения наслаждения, вскрикнул и снова изошёл долгим томным стоном. А потом с ужасом ощутил, как стремительно влажнеет у него между ягодиц. — Нет!.. — звонко выстонал он. — Пусти! — И рванулся из сильных рук. Но те не отпустили. Тело альфы навалилось сзади, одна рука обвилась вокруг тонкой талии, Сан приподнял его легко, так что Уён и сам не понял, как очутился перекинутым через его плечо. Свесившись вниз головой, он взвизгнул, но тут же в ответ на это его крепко и жёстко шлёпнули по заднице. — Молчать! — хрипло приказал Сан. — Мрак, а где… Жа-а-аль… Но хвост, естественно уже исчез, и Уён несколько раз ударил кулаками по спине наглецу, который уже тащил его в свою комнату. — Отпусти! — жалко дрожащим голосом крикнул снова Уён. — Что ты… дела… Аа! — И полетел на постель, куда его швырнули бесцеремонно и грубо. А потом над ним, всё ещё испуганным этим коротким полётом, склонилось лицо с тёмными-тёмными глазами в прищуре и влажно алевшими губами, на которых была хищная ухмылка. Сан быстро схватил его руки, которые он успел выставить для защиты, и вдавил, налегая, их по бокам от головы растерянно и тяжело дышащего омеги. — Ну, чего ты, лисёнок? — проурчал Старший. — Посмотри ласково, хоть раз посмотри, как на брата смотришь… — Что? — пролепетал изумлённый Уён, быстро моргая и бегая глазами по как-то по-особому красивому сейчас лицу альфы… своего любимого альфы… — Будь ласковым со мной, Уён-на… — Сан быстро облизнулся и жадно оглянул Уёна. — Ты так красив, так сегодня пахнешь, что… Если не он — тогда ты, да? Для этого же ты здесь, разве нет? И после этих непонятных Уёну совершенно слов Сан налёг на него и впился губами в его губы. Уён было дёрнулся от неожиданности, но тут на него надвинулся плотной волной запах… Прекрасный, томный, властный, он требовал покориться и раздвинуть ноги, между которыми тут же устроился альфа; этот запах уговаривал не противиться медленным страстным толчкам, которые тело на нём стало совершать, заставляя его собственное тело издрогнуть и начать двигаться так же — пошло, развратно, откровенно; сладкий влажный дым, что забил ему грудь, заставлял особенно остро чувствовать, как желают его эти губы — такие твёрдые и уверенные, которые касались так возбуждающе приятно! Он застонал прямо в поцелуй, ленивым, но сильным движением вырвал свои руки из захвата Сановых пальцев и обнял альфу за плечи, прижался ближе и открыл рот под настойчивыми толчками его языка. Урча и порыкивая от явного удовольствия, Сан принялся жарко вылизывать ему рот, а потом, оттянув ворот мягкой домашней рубашечки, стал так же мокро и жадно облизывать его челюсть, шею, плечо… Уён не помнил себя от богатства, от изобилия ощущений. Его член налился тягой, ему безумно хотелось потрогать себя там, потому что он чувствовал, что может думать только об этом. Однако Сан не дал: как только рука Уёна потянулась вниз, он перехватил её, дёрнул вверх, быстро и ловко перевернул поднявшееся вслед за ней слабое тело на живот и завёл руку так, чтобы она легла на поясницу. — Не смей дёргаться, — прошептал он в ухо ахнувшему и жалко забормотавшему протест Уёну. — Замри, сладкий. Сейчас я покажу тебе, что бывает, когда я… — Он не договорил и дёрнул рубашку Уёна по плечам, так, что она треснула у ворота и оголила омеге плечи и верх спины. И тут же Сан припал к нежной коже растерянно вскрикнувшего омеги, стал целовать ему обнажённое тело. Уён застонал от того, как горячо и страстно ласкали его язык и губы Сана, как до странности приятно было рычание альфы, который с таким восхищением зарывался в выступивший вдоль позвоночника рыжий мех, от самого ощущения этих касаний вдоль и против меха — словно в животе, внизу, у него дрожала чуткая струна, которая рождала во всём теле восторженный звон и хотелось, чтобы это не кончалось. Альфа же в несколько рывков стащил с него штаны вместе с исподниками, грубым движением раздвинул ему ноги и с низким, почти животным рычанием нырнул лицом между раздвинутых бестрепетными руками половинок. Уёна выгнуло судорогой, он задохнулся и задушенно застонал, когда альфа стал лакать его смазку. Это было не так… Сонхва там, в доме дяди, тоже ласкал его там, и тогда это было просто очень приятно, но он был в постоянном страхе, что альфа его порвёт, а сейчас… Сейчас он забыл обо всём! Ладони Сана сжимали его упругую плоть, иногда скользя вниз, чтобы помять ему член, а сам альфа жадно, захлёбываясь, лизал ему, пил его, тонул в нём, мокром позорно и откровенно. — С-сука! Как же ты вкусен! Почему так… — донеслось до него бормотание Сана, и он тут же вздрогнул от ощутимого укуса в ягодицу. — Хочу тебя… Хочу, хочу тебя… Альфа толкнул его, прогнувшегося в спине от наслаждения, придавил и налёг выше, а потом Уён ощутил, как большой член раздвигает его узкий, нерастянутый вход, разламывая его надвое. Он заскулил и дёрнулся изо всех сил, но Сан налёг сильнее и стал коротко и настырно толкаться, постепенно проникая всё глубже. Благодаря смазке, которой было очень много, член альфы вошёл в него туговато, но без разрывов, было больно, было мучительно томно, Уён метался под настойчиво толкающимся в него альфой, стискивал руками покрывало на его постели, перебирал ногами и напряжённо стонал, пытаясь найти позу, чтобы было меньше боли. А Сан придерживал его за бёдра, не давая уползти, и драл всё увереннее и быстрее. Уён слышал, как альфа стонет — звучно, сочно, яростно — и понимание того, что это он, несчастный и убогий Чон Уён, доставляет тому, кто ему так нравится, такое наслаждение, постепенно стало проникать в его сознание. Боли уже не было, Сан тискал ему бёдра, трогал место, откуда обычно вырастал хвост пальцами, а потом вдруг навалился и стиснул в кулаке его ухо, заставил выгнуть голову и стал вбиваться быстрее и сильнее. Это было остро и не то чтобы приятно, однако возбуждало. Сан жарко дышал, сипло вскрикивал на каждый свой торопливый толчок, целовал ему шею и тискал ухо — и Уёна всё сильнее пробивало томное наслаждение, перемешанной с болью и горячим ощущением обиды в груди, но он уже и сам постанывал под берущим его альфой вполне громко и откровенно. Неожиданно Сан вышел из него, дёрнул, разворачивая на спину и тут же задирая ему ноги так, чтобы они легли на его, Сановы плечи, и, склонившись над его лицом, вошёл сразу глубоко и жёстко, так, что Уён жалко и хрипло вскрикнул и на его глазах выступили слёзы. А потом он замер, глядя в глаза двигающемуся в нём быстро и чётко альфе. Глаза Сана были почти чёрными, губы были приоткрыты, на шее и плечах блестел пот, а пахло от него так, что Уёна мощно вело от удовольствия. Сан толкался с силой, входя глубоко, а потом почти полностью выходя. Неожиданно он прохрипел: — Открой рот, Уён… И Уён послушался. Долгая слюна, которую спустил ему в рот Сан, была терпкой и почему-то пахла тёплым хлебом, Уён закрыл рот и сглотнул, прикрыв глаза, а Сан вдруг зарычал громче, резче стал толкаться — и вдруг выпрямился, быстро дёрнул ногу Уёна в сторону, вторую придавил к своему плечу и, запрокинув голову, стал долбить бешено, яростно, почти зло, от чего у Уёна занялось пожаром в животе и так заныл член, что он не выдержал: схватился за него и в несколько судорожных дёрганий довёл себя до ярких звёзд перед глазами. И лишь глубокие толчки внутри да яростный рык альфы, кончающего в него, отвлекали его от собственных ощущений — непонятных, невероятно приятных и желанных.

***

Сан повалился на Уёна, едва кончив. Он стиснул омегу в руках и, сунувшись носом ему в шею, замер, даже не выйдя из истекающего его семенем нутра. То, что он испытал только что, вбиваясь в тело этого парня, было ни с чем не сравнимо! Никогда ни один омега не доставлял ему такого удовольствия! Никогда и ни с кем, даже в жаркие и туманные дни гона, он не испытывал такой свободы, не драл никого так глубоко и вкусно! Да ещё и шея Уёна цвела непередаваемым ароматом мокрой мяты, которую Сан был готов пить, лизать, высасывать из него, упиваясь ею и умирая от её обилия. С того самого мгновения, как он, взбешённый ссорой с Сонхва, ступил в сени и, поражённый, замер, забыв даже скинуть вязанки дров, с того мгновения, как услышал чистый, словно глоток ключевой воды, звонкий смех, который катился по дому, — с того самого мгновения он себя потерял. Как заворожённый, едва свалив дрова и стащив с себя доху, пошёл он на голос — вернее, на зов Светлого божка, потому что только он мог обладать таким нежным и ласковым голосом, мог так петь, так брать за душу самой простой и непримечательной мелодией, которая лилась мёдом и таяла где-то на кончике языка. А потом он увидел его… Это существо не было тем ненавистным ему мальчишкой — нет! Это был самый прекрасный омега, которого он только видел в жизни! И пах этот омега так что у него сразу скопилась слюна. А ещё у этого омеги был хвост… Самый настоящий, рыжий, пышный, такой, за который хотелось немедленно схватиться, задрать его и сунуться туда — под… Нет, он помнил всё, он вполне осознавал, что это Чон Уён, тот самый щенок, который так и норовил отобрать у него возлюбленного, который раздражал его безмерно и бесил всем, каждым словом своим неуверенным, каждым тупо испуганным взглядом, но сейчас на подоконнике вытанцовывал, вертя задницей, совсем другой человек! Соблазнительный до умопомрачения, вкусно и сладко пахнущий, с округлым задом и тонкой талией, с хвостом этим… А главное — этот омега принадлежал его дому! Сан был уверен, что Сонхва не спит с ним, но… Но почему и ему нельзя? В конце концов, Уён ведь шлюшка, верно? Пусть и бывший, но не девственник, беречь-охранять особо там нечего, а значит… И он поддался своему желанию — грубому, животному желанию обладать соблазняющим его омегой, схватил, утащил к себе и взял! Взял, потому что хотел! Взял, потому что смог, потому что так заласкал, так захватил запахом, что Уён поплыл почти сразу — и обнял сам, и прижимался, и стонал истово, и с болью первой смирился, и кончил… И Сан кончил — глубоко в мокром и жарком нутре, о котором не раз мечтал втайне даже от себя, и не в мучительном пылу гона. Он так хотел, чтобы вот такое нутро было у Сонхва, потому что тогда было бы всё так просто! Но… Но… Но… Сонхва!.. Сонхва должен был скоро прийти! Что будет, если он узнает, что Сан ему изменил?! Что будет, если к тому же поймёт, что при этом Сан утащил милую его сердцу овечку и растерзал её! Да, сам Сан не верил, что Уён — чистенькая и невинная овечка, но Сонхва-то на него не надышится! И что будет, когда он вдохнёт аромат с шеи Уёна или проведёт носом по груди Сана… Сан сжал зубы, чтобы не застонать от осознания своей глупости и порочности. Не глядя на распластанного под ним омегу, который дышал всё ещё рвано и трепетал сжатыми ресницами, он быстро оделся и вышел из своей спальни. Почти бегом побежал он в баню, где со вчерашнего вечера была бочка с горячей водой: они с Сонхва хотели её нагреть заново, когда вернутся из леса, и помыться вдвоём. Но теперь было не до этих планов. Вода простыла, хотя и была в закупоренной бане, но Сан нырнул в неё, не задумываясь. Холод прошёлся по жилам, но он стал отчаянно оттираться, зачерпнул серого мыльного порошка и стал яростно тереть подмышки, плечи, грудь, а потом пах. Волосы мыть уже не стал, выпрыгнул из чана, живо обтёрся большой холстовиной и, дрожа от холода, открыл заглушку, выпуская воду из чана. Потом в том же состоянии страха, начерпал новой воды и разжёг в огнице пламя, чтобы подогреть её. Когда он вернулся в свою спальню, Уёна там уже не было, и он быстро сдёрнул покрывало, на котором они развратничали, оттащил его на заднюю кухню, затолкал в угол, чтобы после самому постирать. И только после этого пошёл в комнатушку Уёна. Омега сидел на своей постели, и, когда он вошёл, вздрогнул и уставился на него своими синими влажными глазищами. — Мы должны забыть об этом, — сразу начал Сан, понимая, что долго рассусоливать ему некогда. — Понял? Забыть. Это… Это… — Он сбился, потому что в глазах Уёна отразилось огромное изумление, а потом — осознание и… боль. Но Сан лишь тряхнул головой и упрямо повторил: — Мы должны забыть о том, что только что было. Это ты… Всё ты. Ты меня соблазнил, потому что был другим, понимаешь? — Уён медленно закрыл глаза, и губы его задрожали, а Сан отвернулся, чтобы было легче говорить, и заторопился: — Послушай, Уён, я не обвиняю, нет, я даже… Я готов попросить прощения! Я не хотел этого, поддался тебе и… твоему запаху. Понимаешь? — Омега молчал, и он продолжил: — Главное — чтобы не узнал Сонхва. Он ведь… Он не должен знать, потому как ему ещё тебя замуж отдавать, как ему быть, если он будет знать? Мы с ним оба хотим отдать тебя честно замуж, чтобы хороший альфа у тебя был, чтобы ты был… ну… Чтобы хорошо тебе было… Неожиданно мысль о том, что к Уёну прикоснётся другой альфа, отдалась злобой в душе и сильно царапнула сердце, но Сан стиснул зубы и выговорил: — Да, замуж! Скоро будет готов дом! Ты съедешь от нас — и оставишь уже нас в покое, а сам найдёшь себе хорошего мужа, слышишь? — Он повернулся и тут же пожалел об этом. Уён смотрел пристально, как-то совсем иначе, чем раньше позволял себе смотреть на Сана. И губы… Обкусанные им, Саном, эти сладкие губы сейчас были сложены в невыразимо тоскливую, горькую улыбку. — З-зам-муж?.. — тихо переспросил омега. — Т-ты… х-хоч-чешь м-меня… з-замуж от-тдать? — Конечно! — Сан торопливо кивнул, но снова отчего-то когтями по сердцу прошла эта правильная и ясная мысль: Уён выйдет замуж и тогда будет принадлежать кому-то… — Конечно! — Он оскалился, так как улыбнуться по-хорошему не получилось. — Поэтому поторопись: в бане греется вода, вымойся, одежку смени и… — Он смущённо отвёл глаза. — И шею прикрой. Прости, я был жесток и груб, остались следы… — Рука омеги взметнулась к шее и тонкие пальцы накрыли хрупкое горло. Сан туго сглотнул, неожиданно остро вспомнив, какой нежной и сладкой была кожа на этом горле. — Давай всё забудем, ладно? Я больше не буду задевать тебя, я обещаю, что… что буду с тобой другим. А ты… просто ничего никому не говори. Ладно? Уён молча поднялся и, чуть пошатываясь и прихрамывая, пошёл на него. Сан замешкался, и омега слегка оттолкнул его плечом со своего пути. Не оглядываясь, он прошёл в сени и вышел из дома, прихватив шубейку. А Сан ещё какое-то время смотрел ему в след, пытаясь понять, почему так отвратительно кисло у него на душе. Потом вздохнул и прислонился спиной к стене, закрывая глаза. Он всё сделал правильно. То есть… Ну, в конце. Уёна, конечно, жаль, он, наверно, обиделся, будет дуться, но ведь они не были особенно близки, так что Сонхва ничего не заподозрит. А в том, что омега достаточно горд, чтобы не побежать жаловаться Старшему, — в этом Сан был уверен. Ну, вот и хорошо… вот и славно… как же… как же было хорошо с ним! Нет, нет. Об этом надо забыть. Забыть навсегда. И сосредоточиться на том, как вернуть себе Сонхва. На самом деле, он ведь прав: если Сан присоединится к постройке дома Уёна, дело и впрямь пойдёт быстрее. На Заранок к ним в первый раз придут волки. Может, среди них Уён быстрее найдёт кого-то… Почему так… странно на душе? Это ведь хорошо, если будет так! Тогда Сонхва больше не будет на него отвлекаться, пустит в свою постель и можно будет за всё, за всё ему отомстить! Так Сан и решил сделать.