Вечер

Самый обычный долгий вечер в квартире любимой подруги. Вкусная еда, приятная компания, хороший алкоголь. Все как никогда комфортно и, наконец, можно расслабиться после утомительной рабочей недели. В последнее время они собирались не так часто, каждый был сильно занят. Конец года как-никак — пора отчётов. Но вот, они здесь. — Прекрасное вино, Кость, — сказала Аня, взбалтывая в руке бокал с красным полусухим, когда спор её товарищей про лучший в бою танк затянулся, — Ты многое теряешь, Юр, правда. — Не, для меня все эти ваши вина — одна кислятина. — отказался Татищев, делая глоток из бутылки пива, которое было куплено специально для него, учитывая предпочтения. — Зря. — пожимает плечами Пермь, — Кстати, что ты с горла-то пьёшь. У меня же стаканы как раз под пиво были. Сейчас принесу. — Это неправда, — отвечает он Уралову, тут же переключаясь для ответа Камской, — Анечка, не надо мне и так вполне себе. — Да я сейчас вернусь, — махнула она. Костя с Юрой, как ни в чём не бывало, продолжают разговор. Сложно чему то пойти не так, но... — Я тебе отвечаю он эффективней и удобней. Все, о которых ты говоришь, чересчур массивные. — настаивает Уралов — Пиздёж, — отсекает Челябинск. — Нет, Юр, это правда, и ты это знаешь. — Ещё чего, а если так, — Татищев проводит рукой по его шее вверх, останавливая её на щеке и чуть притягивая Екатеринбург за подбородок. Он явно сделал это не из-за какого-то умысла, а просто не подумав. У него часто так. Руки идут впереди головы. — Что ты делаешь? — удивлённо-недовольно спрашивает тот. — Привожу свои коронные аргументы, — ляпает, усмехнувшись, Челябинск, очевидно продолжая делать первое, что взбредёт в голову. Костя успевает только недоумевающе посмотреть на друга, замечая хитрый блеск в глазах. В следующее мгновение его губы оказываются накрытыми чужими. Он удивленно мычит в поцелуй, но отстраниться не спешит, касание слишком уж приятное, а то, что Татищев сам рискует целовать его здесь, не даёт даже задуматься о пути отступления. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем ему возвращается хоть какая-то доля рассудка. — Юр, Аня сейчас придет, — шепчет Уралов, всё-таки ненадолго отстраняясь, но его затыкают поцелуем. Он не способен произнести ни одного возражения, когда губы Татищева так требовательно впиваются в его. «Чёрт возьми, как хорошо» — на повторе звучит в голове, заглушая другие мысли. Кажется, будто ничего кроме него и человека напротив не существует. Так мягко, так нежно, так приятно. Ничего на этом свете не имеет ни какого права нарушить эту идилию, но… Момент. Они слышат громкое аханье и стук дна посуды о поверхность стола. За секунду они отстраняются и поворачиваются к заставшей их в столь неловком положении опешившей Анюте. Они стоят так всего ничего, а кажется, что уже целую вечность. Прежде чем кто-то успевает прийти в себя и вставить хоть слово, Камская, не моргая и не меняя выражение шока на своем лице, резко раворачивается на пятках и быстрым шагом начинает удаляться вглубь квартиры. Секунда. Непонимание. Еще секунда. Костя с Юрой обмениваются невдупляющими взглядами. Еще одна. Осознание. В следующее мгновение оба срываются с места догоняя подругу. — Ань! Аня, подожди! — кричит ей в догонку Татищев, — Это не то, о чем ты подумала! — Серьезно? — она, загнанная в тупик, коим стала ее же спальня, резко разворачивается и берется за голову, не поднимая взгляда на друзей, — То есть ты хочешь сказать, что вы сейчас не целовались на моей кухне? — в голосе просачиваются нотки истерики. — Нет, Ань, постой, это то, о чем ты подумала, но позволь нам всем успокоиться и все тебе обьяснить, — к процессу подключается Костя и да, пожалуй, разговаривать с людьми в истерике у него получается лучше. — Успокоиться?! — у Камской начинает подёргиваться глаз, — Что вообще? Как? Но- но… — Камская делает несколько глубоких вдохов-выдохов, — Так. Вы сейчас расскажете мне прямо всё! Блять просто как? Как? — Всё довольно запутанно, Ань… — выдыхает Юра. — Но мы обязаны объясниться перед тобой, — виновато смотрит на подругу Уралов. — Уж постарайтесь, — говорит та.

***

— Но вы двое- А я- Да черт с вами, — к Перми потихоньку приходит осознание, что с «этим» ничего не сделать уже, остаётся лишь смириться, — Почему раньше не рассказали-то? — Переживали за твою реакцию, — потупил взгляд в стену Юра, — но мы планировали скоро рассказать тебе, честное слово. Просто в более подходящий момент. — Но его как-то не выдавалось, так что получилось так, — Уралов потирает шею, с лёгкой виной смотря на девушку, — Ещё раз извини. — Ой господи, — Камская, уже явно подуспокоившаяся и проникнувшаяся рассказанной историей любви и страданий от неё же, машет рукой, — да черт с вами, педики. Поймав все ещё недопонимавшие приняла ли подруга их любовь взгляды, она глубоко вздыхает, закатив глаза, и приобнимает обоих за плечи. — Ну серьезно, — она говорит как можно более спокойно, — не отказываться же от вас. Костя тепло улыбается и переводит взгляд с подруги на возлюбленного. Юра, очень расчувствованный словами подруги, смотрит на нее с каким-то счастливо-неверящим блеском, как на восьмое чудо света. Такой взгляд на памяти Уралова появлялся лишь раз пять: когда родился Серёжа, когда Катя принесла свой первый чертёж и сконструированный по нему маленький танчик, когда он наконец увидел Аню после всех перипетий Великой Отечественной, и двое были адресованы самому Уралову, но это очень история долгая. Он бросается подруге на шею, обнимая изо всех сил. — Задушишь же! — смеётся та, а в её голове проскакивает мысль о том, что если того, чтобы видеть своих друзей такими счастливыми, ей нужно лишь не воротить нос от чего-то «гейского», она готова хоть сутками с ними обсуждать их отношения и хоть все американские флаги ориентаций выучить, что, безусловно, от неё не требовалось (эти двое сами не знают такой фигни, ибо, нахуя?). Для Юры принятие Ани действительно значило очень и очень много. Сильней он, кажется, только за реакцию детей переживал. Но и то, и то, закончилось более чем хорошо. Татищев был готов парить в небе от счастья. Он прошёл мимо Екатеринбурга запечатляя на его губах легкий чмок. Можно. Наконец-то он может делать это свободно. Ну, почти. Ему всё равно очень неловко перед Аней, но всё-таки уже спокойней. Он борется. — Кстати, а дети-то знают? — прилетает неожиданный вопрос от подруги. Костя медленно кивает головой. Тема сложная. — Катюхе и говорить не пришлось, — сообщает Юра, шаря по карманам куртки в поисках пачки сигарет, такой стресс только что пережили как-никак, — она девчушка смышлённая, сама сразу сообразила. И это не у нас с ней серьезный разговор по этому поводу случился, а у нее с нами. — он наконец находит заветную коробочку, — А Серёжа… тоже узнал как-то, может от Московского, — он стреляет взглядом в Уралова явно на что-то намекая. — Саша бы не стал распространяться о подобном без моего разрешения, в который раз тебе говорю, — уставше-раздражённо вздыхает Екатеринбург. — Погодите, а всмысле от Московского? От Москвы? — удивленно усмехается Пермь. — Да нет, от младшего его, Данилы, ну Химки который, — поясняет для подруги Юра. — И давно Магнитка с центром дружит, недавно же кого-то там проклинал? — Да его и проклинал. Потом затишье какое-то было — поладили они, оказывается. А потом… — он смотрит на Екатеринбург. — Ань, сядь лучше, — говорит Екатеринбург. — Зачем? Что ещё такого шокирующего вы сообщить мне собираетесь? — Серёжа с Даней встречаются. — Нихуя… — она закрывает глаза рукой и несколько секунд переваривает услышанную информацию, — Пиздец. Кто еще? Давайте, может и у Кати девушка? Данис с Ильёй встречается? Нижний на самом деле девушка, а мужчиной прикинулся из-за запрета однополых браков? А говорят запад гейский… — Нет, Ань, — Татищев спешит успокоить погругу, у которой уже вся система координат в этом мире полетела, и решает разбавить её ахуй шуткой, — но если ты ещё не знала Московский с Романовым трах- — Юра! — Екатеринбург прерывает его. — Ой, ну его нафиг короче, — она встаёт, направляясь на кухню, — я пойду заваривать чай и думать над всем этим, вы тоже там через минутки три подходите, — она уже заворачивает в нужном направлении, как вдруг выглядывает из-за косяка, — расскажете уже как тех угораздило.