Когда чудовище перестает быть чудовищем?

То, что мы любим, нас и убивает.

— А что, если бы впервые мы встретились при других обстоятельствах? Я бы зашел в клуб, увидел тебя на сцене и… — И подумал бы: какая невежественная зверушка умеет так хорошо петь? — Люси Грей перебивает его, но впервые за много лет Кориолан не чувствует даже вспышки недовольства от такого проявления дерзости. В конце концов, они изменились. Он зачерствел, спрятав настоящие чувства так глубоко внутри себя, что успел свыкнуться и даже слиться с придуманной им маской, точно те розы, которые он носил на себе, дабы скрыть сначала кислый запах капусты, а потом и сладковато-тошнотворный аромат крови, рано или поздно из настоящих, заботливо выращенных в саду Мадам-Бабушкой, сменились на искусственно модифицированные из лаборатории — их густой аромат всегда вселял в Кориолана странное спокойствие. Ливия, наоборот, этот запах ненавидела — как и все, из чего состоял ее муж. — И подумал бы, что никогда не слышал ничего прекраснее, — мягко поправляет ее Кориолан, точно приручает дикого зверя. Он мысленно удивляется звонкому звучанию своего голоса. За столько лет принятия яда и незаметно подкравшейся старости Кориолан забыл, что однажды он мог говорить властно и уверенно, как в молодости, когда пел гимн перед взорами жителей столицы на похоронах Арахны. Взгляд Люси Грей не смягчается, черты ее лица не разглаживаются — она не верит его словам — но Кориолан все равно жадно смотрит на нее, мысленно осознавая и одновременно с тем ненавидя собственное извечное падение в пропасть чувств при виде Люси Грей. Прошла целая жизнь, а он так и не смог забыть ее, выковырять из своего сердца, вырвать как сорняк, вытравить паразита и излечиться от болезни. Должно быть, теперь Люси Грей его ненавидит. Кориолан сначала так мечтал ее спасти — и смог, почти пожертвовав своим шансом на лучшую жизнь — а потом решился убить. И после он делал все, что Люси Грей не одобряла: проводил Голодные Игры, губил дистрикты, воспевал контроль и повторял мысленно все те слова, которые произносила сумасшедшая в своей жестокой правде доктор Галл. Кориолан Сноу стал тем, кого Люси Грей никогда не смогла бы полюбить, только ненавидеть. Ну и пусть — все равно ненависть была лучше равнодушия. — На следующий вечер я бы пришел снова, — продолжает говорить Кориолан, и Люси Грей поджимает губы, чтобы не произнести ни слова, но все равно не уходит, — и так каждый день. Вновь и вновь. Интересно, что было с ней все эти годы? Нашла ли она кого-нибудь после него — и смогла ли полюбить хоть на четверть так же сильно, как любила его? Сравнивала ли Люси Грей всех своих следующих мужчин с Кориоланом? Должно быть, они все проигрывали ему — разве хоть что-нибудь могло сравниться со спасением жизни на Голодных Играх и путешествием, пусть и вынужденным, в самый отвратительный дистрикт ради призрачной надежды оказаться рядом с ней? — Ты думаешь, я бы обратила внимание на тебя? — наконец озвучивает свои мысли Люси Грей, ничуть не ошеломленная представленной им картиной иной жизни, — в клуб, куда ты бы пришел однажды, и так каждый вечер ходили богачи. Какая мне была бы разница до еще одного? Холод в ее карих глазах никуда не исчезает, но губы, навечно подведенные яркой краской, искривляются в излишне театральной улыбке. Кориолан скучал и по этому тоже — по тому, как она в любом ситуации вела себя так, словно выступала на сцене. Самый драматичный момент постановки — бывшие возлюбленные встречаются вновь после смерти. Победительница 10-х Голодных Игр, безызвестная певица, канувшая во времени и забытая всеми (но только не им) и ее ментор, известный тиран и диктатор, президент Панема и одно из главных чудовищ этого столетия. Кориолан погиб не от стрелы мисс Эвердин, несмотря на ее решительное выражение лица и натянутую тетиву. Сойка-пересмешница выбрала своей последней жертвой не бывшего президента Панема — и Кориолана знатно повеселил ее поступок. А после смерти, он, вновь помолодевший, встретил Люси Грей. Она была так же красива, как он и помнил, в радужном платье с Жатвы и темно — каштановыми кудрями с вплетенными в них цветами. Вот только холода, тени презрения и разочарования в ее глазах он раньше никогда не видел. Не по отношению к нему. Может быть, Кориолан это заслужил. За долгие годы своей жизни он научился признавать некоторые из своих ошибок. — Обратила бы, — уверенно отвечает Кориолан, ни капли не сомневаясь в своих словах. Потому что это была судьба — встретиться однажды и оставить друг на друге такие раны, которые невозможно было исцелить. Кориолан ожидает, что Люси Грей вновь злобно сверкнет глазами и возразит, но она только отводит взгляд, смиренная правдой его слов, и Кориолан в который раз обессиленно замирает перед бурей чувств, которая поднимается в его груди. Он ненавидит, что никогда не мог предугадать ее действия и поступки. Люси Грей — редкая птица, как он говорил много лет назад, и она все еще оставалась такой даже после смерти. И между тем Кориолан никогда не был так восхищен чьей-либо непредсказуемостью. — Ничего все равно бы не получилось, — говорит Люси Грей, и в ее голосе слышится тень грусти, напоминающая ритмичный звук дождевых капель, — ты всегда ставил свои амбиции выше всего остального. Кориолан вздыхает. Он не хочет врать, особенно сейчас, после смерти, когда она знает его всего: все грехи, все плохие поступки, всю грязь, которую он успел оставить после себя. — В один из дней ты бы решил, что с тебя достаточно, — продолжает говорить Люси Грей, — что я делаю тебя слабым, отвлекаю от цели, от величия. Ты бы пришел на мой очередной концерт, где я спела бы тебе самую красивую и трогательную песню на свете. Мы бы уединились в моей комнате, я призналась тебе в любви, а ты меня поцеловал и незаметно подсыпал яд в мой бокал. Скорее, Корио бы запер ее в Капитолии, как драгоценную птицу в золотой клетке, и выкинул ключ от замка, лишь бы Люси Грей не смогла упорхнуть. Он бы сломал ей крылья, вырвал бы все перья, лишь бы она не посмела уйти от него. — Но это не означает, что я не любил бы тебя, — отвечает Кориолан, не видя смысла спорить. Ведь он действительно пытался убить ее. (Как хорошо, что он так и не смог. Как плохо, что у него не получилось). Люси Грей ничего не отвечает, только смотрит на него. Корио хочет подойти и коснуться ее руки, переплести их пальцы, как тогда, на Арене, он сжал во тьме ее ладонь, дурея от собственной храбрости. Потом прогремели взрывы, и Люси Грей выбрала спасти его, а не сбежать, потерявшись в длинных подземных туннелях Капитолия. — Но это не означает, что я не люблю тебя, — признается Кориолан. Люси Грей дергается всем телом, точно эти слова причиняют ей боль, точно его признание для нее как удар кнутом по обнаженной коже, точно это самое сладостное наслаждение и оттого оно ей еще больше противно. Кориолану, кстати, собственные слова приносят такие же мучения. — Иногда любви недостаточно, — тихо говорит она. Раньше Кориолан с ней бы согласился. Он бы ответил, что любовь — это слабость. Ведь это была главная причина, почему Кориолан женился на Ливии, которую так сильно презирал и даже целовал только перед взорами толпы — как же, Капитолий должен верить, что их бессменный лидер и первая леди безнадежно влюблены друг в друга. Но выбор не имел ничего общего с его чувствами: при поцелуе Кориолан прикрывал глаза и видел Люси Грей, в его снах царствовала она и ее улыбка, Люси Грей скрывалась в песнях соек-пересмешниц и каждом трибуте женского пола из Дистрикта 12. Даже мисс Эвердин была ее отражением. — Для некоторых вещей достаточно, — отвечает Кориолан. Не зря, он, став миротворцем, выбрал Дистрикт 12. Кориолан хотел ее и тогда, будучи молодым и чересчур самоуверенным, хотел и позже, когда получил все, о чем мечтал долгие годы, поднял род Сноу с колен и добился величия, хочет и сейчас. Почему из всех людей после смерти его встретила именно Люси Грей? Не отец, которого Кориолан почти не знал, не мать, которую он так отчаянно любил? Даже не Мадам-Бабушка или Сеян, перед которым Корио никогда бы не смог извиниться — потому что не нашел бы в себе силы даже на него посмотреть. (Еще его могла встретить Тигрис, но она была жива и всем своим чистым милосердным сердцем его ненавидела). — Зачем ты здесь, Люси Грей? — Корио катает ее имя на языке. Оно все еще приторно-сладкое, точно пирожное с кремом. Кориолан медленно подходит к ней, но Люси Грей рефлекторно делает шаг назад. Удивительно, но Корио не кажется, что он зверь, медленно приближающийся к беззащитной дичи — Люси Грей никогда не была жертвой, и она доказала это не раз. Почему ты пришла ко мне? Ты хотела вернуться так, как вернулся я, найдя тебя в Котле, где ты пела песни, будучи такой счастливой и безмятежной? Потому что это наша судьба — вновь и вновь возвращаться друг к другу, каждый раз при расставании причиняя себе всю бОльшую и бОльшую боль? — Я хотела посмотреть тебе в глаза, — признается Люси Грей, и прежде звонкий ее голос удивительным образом наполняется меланхолией, — после всего, что между нами произошло, что ты сделал и кем стал, — Кориолан не двигается, и Люси Грей сама делает последний шаг, сокращая расстояние между ними до немыслимого, — я хотела посмотреть в глаза чудовищу и понять, осталось ли там хоть что-то от Корио, которого я знала. «Которого я любила», — слышит он. Кориолан чувствует исходящий от нее аромат персиков и розовой пудры, такой же, который он уловил от Люси Грей, когда она первый раз поцеловала его. Тогда Корио еще не знал, что она заберет его сердце: вырвет из груди, бережно прижмет к себе и унесет в бесконечные леса за дистриктами. — И что? — спрашивает Корио. Его не трогает правда ее слов. Да, он совершал чудовищные поступки, но это было во имя Капитолия и сохранения контроля. К чему им хаос, если он приносит только боль и разруху? — Что ты видишь? Люси Грей моргает — ее густые, смольные ресницы напоминают Корио перья соек-пересмешниц — и признается: — Я вижу тебя: ни чудовище, ни испуганного мальчишку, который оказался со мной в клетке в зоопарке, ни ментора, что пообещал спасти мою жизнь, ни миротворца, которого я целовала и которому посвящала свои песни. Тебя. Она вздыхает, признавая поражение, и Кориолан решает не бороться со своим очередным сокровенным желанием — он поднимает руку и осторожно касается ее щеки. Люси Грей дергается, но не отворачивается, покорно принимает его ласку. Кожа у нее мягкая и приятная на ощупь, и сердце Кориолана бьется неожиданно быстро — он чувствует, как оно ударяется о его ребра, будто о прутья стальной решетки. Это больно. И приятно. И почти сладко-постыдно. Все это слабость — Корио не любит быть слабым — но он проиграл, и Капитолий проиграл тоже. И как бы Кориолан ненавидел признавать это, но от правды никуда не деться. — Говорят, чудовище перестает быть чудовищем, — припоминает Кориолан слова, которые ему сказали однажды, — когда его любят. Он медленно наклоняется к Люси Грей, думая о ее карих глазах, которые затягивают похлеще алкоголя и пьянят сильнее власти. И как он променял ее на Панем? (С легкостью. Корио думает, что и сейчас, окажись в такой же ситуации, он бы вновь выбрал не ее). — Но заслуживает ли чудовище любви? — спрашивает Люси Грей, когда между их губами остаются считанные миллиметры. Корио хмыкает, стараясь не показать, как его покоробили ее слова — точно окатили ледяной водой — и он выпрямляется, пряча негодование под маской. Он знает, что заслужил ее слова и ее реакцию, но разве Люси Грей не поняла за все эти годы, что его поступки были продиктованы необходимостью? «И подставлять Сеяна тоже? Помнишь его смерть?» — раздается голос в голове, так напоминающий своим мягким тоном Тигрис, и Корио едва сдерживается от того, чтобы поморщиться. Он не хочет признавать, что есть вещи… — Ты сожалел о чем-нибудь, что сделал за свою жизнь? … о которых он жалеет. Конечно, Корио мог рассказать о чем-то другом. О том, что с повстанцами нужно было вести себя по-другому, что стоило уничтожить Дистрикт 13, а не забыть об этой с виду пустынной земле, лишь бы не бередить раны о потерянных активах Сноу, что стоило погубить Китнисс Эвердин с ее непослушанием и дерзостью раньше, чем огонь восстания вспыхнул во всех дистриктах. Он мог рассказать о Тигрис и о том, что сделал с ней. Как она однажды не смогла разглядеть в нем мальчика, о котором заботилась и кого любила долгие годы, как она перестала даже пытаться. Тигрис назвала его чудовищем и ушла — но Кориолан в тот момент уже знал, как удержать дорогих ему, но неугодных его цели людей в Капитолии. — Да, — кивает Корио и с сожалением убирает руку с ее лица, — я не должен был расставаться с тобой. «Я должен был убить тебя, — отрешенно думает Кориолан, бросая взгляд на ее губы, — может, тогда я бы смог забыть тебя». Люси Грей кивает. Досада и разочарование в ее глазах не исчезают, но взгляд светлеет и становится мягче — может, она и догадывается о его мыслях, но позволяет себе верить, что достаточно самого факта его сожаления. Что для него еще не все потеряно. Ну и пусть. Чем Кориолану здесь еще заняться? Вечность злиться на собственный проигрыш, вечность искать искупления или вечность быть с единственной девушкой, для которой есть место в его сердце? Последнее — не самый плохой вариант. Но Люси Грей должна решить это сама. Кориолан уже пытался одеть кандалы на ее руки и покорить, и он помнит, чем это закончилось — и что же, если Люси Грей вольная птица, то он не будет пытаться ее уничтожить. С сойками-пересмешницами, если вспомнить, это так и не получилось. Кориолан с сожалением отстраняется. Он собирается уйти. Это будет его самый милосердный поступок — предоставить Люси Грей свободу выбора, позволить самой, без его давления, решить, заслуживает ли властитель Панема, ужасный Кориолан Сноу ее любви. Может, стоит попытаться найти здесь Мадам-Бабушку, Клемми или Лисистрату — последняя наверняка сможет понять и посочувствовать влюбленности Кориолана в своего трибута. Люси Грей не произносит ни слова, чтобы попросить его остаться, она даже не зовет его по имени, и Кориолан продолжает путь, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют его колени. Не сразу он понимает, что Люси Грей не выбирает попросить его остаться, потому что она сама решает продолжить путь рядом с ним. Ну, конечно — Корио давит смех и радость, которые теплом скапливаются в его животе — она всегда выбирала по-своему. — Я бы обратила внимание на красивого богача, который каждый вечер приходит послушать, как я пою, — резко говорит Люси Грей, и Кориолан привычно засматривается на нее. В этот раз — на тонкие загорелые пальцы, которые задевают разноцветные атласные ленты пышной юбки, — я бы ждала его каждый вечер и посвящала каждую свою песню только ему. Знаешь почему? Кориолан подыгрывает ей: — Почему? «Потому что ты моя, а я твой — так написано в звездах», — мысленно отвечает, не зная, насколько правдивы эти слова — долгими ночами Кориолан вглядывался в темное небо, которое так и не смогло ему ответить ни на один вопрос о ней. — Потому что я почувствовала еще при первой встрече, что это судьба, — отвечает Люси Грей, — или потому что я всегда была идиоткой, раз была готова радостно упасть в его объятия и каждый раз давать новый шанс, несмотря на его чудовищное черствое сердце. — Люси Грей… — тянет Кориолан ее имя. Он не знает, что сказать — извиниться? Но к чему ей такой же мертвой, как и он, извинения? Да и как можно извиниться за попытку убийства? — Я знала, что ты не сбежишь со мной, — глухо говорит Люси Грей, как будто ей больно произносить каждое слово, — не хотела в это верить, но в глубине души знала, потому что мы всегда хотели от жизни разного, — она поворачивается лицом к нему, и Кориолан замечает в ее глазах застывшие слезы, — но теперь это не имеет значения, потому что мы мертвы. И то, что ты сделал… Она не договаривает, но не отводит взгляд. Корио видит, как противоречия разрывают Люси Грей изнутри — да, он чудовище, которое приговорило к смерти Сеяна и почти убило ее, с легкостью пожертвовало Дистриктом 12 и толкало каждый год детей на смерть во имя контроля, но он спас ее тогда, он любил ее тогда, в нем было что-то, что зацепило ее, как ловушка для птиц, куда сойки-говоруны попадали по собственной глупости. «Она никогда не сможет простить меня за то, что я сделал, — понимает Кориолан, — но она не может перестать любить меня, потому что все хорошее, что я делал, было во имя нее». — Чуть дальше есть место, где я выступаю с моим ансамблем, — меняет тему Люси Грей, решив что-то для себя, — оказывается, даже мертвым не чужда музыка. Я могу показать тебе, если хочешь. — Хочу. Люси Грей кивает и устремляется вперед. Корио не выдерживает и хватает ее за руку, касаясь вновь столь желанной кожи. Люси Грей не сжимает его пальцы в ответ, но руку не вырывает. — А пока мы идем, ты можешь рассказать мне о своей матери, — предлагает она, и на ее губах впервые за их встречу расцветает слабая улыбка. Корио смотрит на нее долгое мгновение — ему кажется, что он никогда не сможет ей насытиться — и начинает говорить.