Душа говорит да

Из меня вырвался хрип. По его рукам, обвивавшим мой живот, жижей стекала неприятно-теплая кровь. Его горячее сиплое дыхание било меня в шею, обжигало ледяную кожу. Он сильнее стянул руки, когда я дернулся, чтобы закрыть рот от очередного вскрика. К крови на его руках примешались мои стекающие слезы. Я проиграл. Он уткнул лицо в мою шею, и я чувствовал спиной его тяжелые, медленные выдохи. Через пелену слез я разомкнул веки и поднял взгляд на единственный незамыленный кусок желтого от тусклого освещения, пошедшего трещинами зеркала. От бордово-черного месива на полу из отражения я снова протяжно замычал, слезы полились на шею, сопли жидкостью текли по обеим сторонам губ, потянуло блевать. Он нашел меня. Он начал глухо смеяться, сильнее ткнулся щекой в мои слипшиеся в грязи и крови волосы. Правую кисть руки прожгло болью – от его напора я сильнее уперся в ободранный ободок раковины и проехался по отколотому металлу. Я не смог сдержать крик, но не убрал руку, иначе потерял бы опору и свалился в натекшую лужу крови, в которой чвакал его левый ботинок. Вторая босая его нога громко хлюпала, пока он проверял жизнь в лежащих на полу. Убеждался. Прежде чем подойти ко мне и тесно победно прижаться. Я не смотрел, не смог раскрыть глаза, мне хватило словно сквозь вату тихих криков, отскакивающих от стен этой темной железной коробки, звуков вываливающихся кишок и чьего-то раздавленного сердца, ошметки которого сейчас размазывались по моей обнаженной талии. Футболка клочьями свисала с правого плеча. В этот раз мне не уйти. Бежать некуда. Крик оказался слишком громким. Я понял, что последние минуты вокруг не было ни звука, пока в моей голове стояла вязкая, громкая тишина, нарушаемая лишь далеким механическим писком. Казалось, я даже услышал, как лопнул вакуум, кутавший меня, как спасительный пузырь. Услышал не только я. Он нехотя ослабил хватку на моем животе и отстранился. – Заставил меня побегать, – хриплый низкий голос заполнил комнату. Он потянул вверх уголки губ в безобразной джокерской улыбке, угольно-черные глаза горели любовью. Одержимостью. – Я скучал. Я повернулся к нему лицом. В зеркале сквозь мои бледные пальцы блеснул острый кусок отколотого от раковины металла.

***

Через открывшуюся дверь в палату залетели обрывки голосов и шаркающие из-за бахил шаги. Мгновение, и все снова стихло до мерно шелестящей из-за ветра жалюзи. Зашедший поднял на лоб солнцезащитные очки, снял свою не по размеру большую кожанку, и кинул ее на торчащую с пола вешалку. Бляшка на рукаве лязгнула, ударившись о металлическую дверную раму. Парень резко обернулся к кровати, но пациент не отреагировал на звук. Его грудь вздымалась размеренно, блондинистые волосы разметались по подушке – значит вертелся во сне. Посетитель кивнул мужчине, сидевшему в небольшом кремовом кресле с другой стороны кровати. – Не очнулся? – стараясь не шуметь, парень поднес ближе стул, который взял из-за стола у окна, заваленного цветами и открытками с пожеланием «выздоравливать поскорее». Мужчина покачал головой, прикрывая глаза, и глубоко выдохнул. Его русые с сединой волосы вместе с бежевой рубашкой и такого же цвета штанами гармонично смотрелись в светлых тонах палаты. – Определение не может занимать столько. Трое суток… Разве это нормально? – негромко спросил гость, садясь на стул и дотягиваясь до руки блондина. – Что они говорят сегодня, мистер Пак? – Юнги, сынок, я же просил, – по-доброму усмехнулся мужчина, вставая с кресла и разминая шею. И только его глаза говорили, насколько он устал. – Да, хорошо, Сонвон, простите, – тряхнул головой Юнги, заставляя себя улыбнуться в ответ, но не отнимая взгляда от парня на кровати, – так что врачи? Какие прогнозы? – Ничего не меняется. По всем показателям он в норме. Никто не может сказать, почему он определятся так долго. Мы были готовы, он был готов… – Сонвон снова вздохнул, – все тесты были отличными, по всем прогнозам он должен был найти себя за 10-12 часов. А это… я-я… я даже не могу подумать… – Бросьте, все будет хорошо. Он просто особенный, – Юнги поднял свои полные сочувствия серые глаза на мужчину и сильнее сжал руку пациента. – Только это обязательно? – он махнул другой рукой на железную дверь палаты. Сонвон протер глаза, расправил сутулые плечи, прогоняя образ ударившегося в отчаяние отца. Надежда смотрелась на нем хорошо, даже искусственная. – Это правила, сынок, – натягивая куртку и похлопывая себя по карманам, мужчина двинулся к выходу. Ему нужно хоть иногда возвращаться домой, передавая сына в руки единственного доверенного лица. – Ты же знаешь. – Да, но… Не думаю, что Чимин очнется и бросится громить больницу, – Юнги выдавил из себя очередную вымученную улыбку. – Даже если... – Даже не произноси это. Юнги, – Сонвон замер у двери, не оборачиваясь на парня. В его голосе прозвучал металл. Покореженный временем металл. – Этого не случится. Я знаю, точно знаю.

***

Грохот. С вообще-то устойчиво стоявшего комода вслед за уже свалившимися тюбиками помады бледно-розового и алого оттенков, которые оставила в прошлый раз сестра Чимина, полетела рамка. Хрупкое стекло разлетелось по голому полу, одними осколками залетая под этот самый комод, другими – до крови впиваясь в правую руку Юнги и вплетаясь в блондинистые волосы Чимина, которые уже не методично, а размашисто и резко – под стать толчкам, подметали пол. Боль, звон стекла – ничего. Они слышали только стучащую в ушах собственную горячую кровь, и сердца, еще немного и готовые взорваться. Бешено, быстро, быстро, быстро. Чимин захлебывался, ему было мало, медленно, до больного недостаточно. Он ловил открытым ртом волосы Юнги, отросшие, которые проезжались по его лицу, щекотали. Выплевывал их, обслюнявливая, с очередным хриплым стоном – голос уже сорвал. Его глаза закатывались под полузакрытыми веками, пока голова несильно билась о ножку несчастного комода, а руки на автомате впивались в голую горячую спину Юнги, притягивая ближе. Того это лишь драконило, заставляя вбиваться в податливое тело еще быстрее и глотая воздух через раз, дышать он забывал. Холод паркета жег спину, Чимин сгорал от контраста, ощущая, как начинают взрываться под веками черные фейерверки, лишая последних крупиц реальности. Резко больно. Чимин распахнул глаза, почувствовав жжение в районе шеи. Юнги, сбавляя темп, поднимая голову от плеча, впился темным пьяным взглядом в глаза напротив. Пришлось укусить, чтобы Чимин снова не улетел в небытие так рано. – Что… что т-ты… – невнятно через сбитое дыхание протянул Чимин, фокусируясь сначала на Юнги, а потом скашивая глаза к месту укуса. – Чертов вампир. – Ты слишком увлекся, малыш. Опять, – прохрипел ему в ухо, скалясь, Юнги, совсем прекращая двигаться. – У нас еще столько всего в планах, ты забыл? Чимина пробила мелкая дрожь, он не хотел прекращать, не сейчас. Рука на автомате потянулась к своему члену, измазавшему их животы в предэякуляте. – Нет, нет, – Юнги перехватил его левой рукой, перенося вес тела на правую, еще сильнее вгоняя в свою тонкую бледную кожу острые осколки. – Не так быстро. – Изверг, – зло, насколько хватило сил, выдохнул Чимин, пытаясь начать двигаться самому. Его руку, прижатую над головой рукой Юнги, обдало холодом. Внешние ощущения возвращались, и он почувствовал ледяной воздух, тянувшийся сквозь пожелтевшие доски пола и из-под двери. – Дай мне кончить, – теперь идея дать Юнги повалить себя прямо в коридоре, снося и так небрежно брошенные на гардероб куртки, не казалась ему гениальной. Колено зудело от невозможности разогнуться, пальцы одной ноги больно упирались в шкаф с уцелевшей на нем одеждой, мизинец раз за разом проезжался по ножке – останется мозоль. Как и кровавые следы у комода. Но терпеть и дойти до кровати – не в их стиле. Соседи, любопытно прижимающие уши к тонким бледно-розовым стенам и запуская руки в трусы, снова становились соучастником животного шоу. Чимина не волновало, наоборот, возбуждало. Как и возможное появление родителей, которые с минуту на минуту должны были заглянуть к нему перед днем х, несмотря на их явную нелюбовь к этому гетто-району, в котором выбрал жить их сын. Он потянулся вверх и укусил нижнюю губу Юнги. Прокусил. Чимин слизал струйку крови, присосался к ране, втягивая больше. Растянутая неестественно улыбка похожа на сумасшедшую. Взгляд уже достаточно прояснился, и Чимин увидел, как Юнги не может оторвать глаз от его кроваво-красных зубов. Завораживало. – Я так сильно люблю тебя, – и он резко начал двигаться, выбивая стон из Чимина, впиваясь языком в его наполненный кровью рот. – Я… я сделаю ради тебя… все, – Чимин разорвал поцелуй и запрокинул голову, когда уже нечем было дышать. Юнги спустился зубами на линию челюсти, оставляя красные отметины. – Ты должен. Обязан, малыш, – держа темп и наслаждаясь мокрыми, хлюпающими шлепками, четко, глубоко произнес Юнги. Его голос пробирался в душу, выжигая свои следы, сжигая Чимина. – Ты должен найти себя. Только так… Ах – голос сорвался. – …мы сможем быть вместе. Я спасу тебя, я обещаю. – Я все запомнил, все… запомнил… – заходясь уже не стонами – криками, почти бессознательно отвечал Чимин. – Принять таблетку, сконцентрироваться… агхм, боже… Юнги, – сил не хватало. – Продолжай, – приказ. – Найти себя, каждый раз находить себя, пока не останется последний. Заставить его страдать, забрать себе, подчинить, – на автопилоте закончил Чимин, проглатывая последние слова и уже полностью отдавая себя чувствам – Юнги снова ускорился, на этот раз готовясь дойти до конца. Плевать на планы и брошенный у входа пакет с новыми игрушками. Эту зазубренную инструкцию Юнги заставлял повторять его каждый день. День до Определения не стал исключением. Перед тем как полностью отключиться в предогразменной неге, Чимин повернул голову налево. Через трещины со светлой фотографии на него смотрели, тепло улыбаясь, его родители. В выживших осколках отразилась небесность его глаз. – Юнги…

***

Хлюпающий звук отрезвил. Наваждение-воспоминание спало. Я медленно повернулся и проследил, как осколок, уже почему-то стеклянный, а не металлический, погрузился в жижу на полу, черный цвет которого сменился на непроглядно бордовый. Кажется, жижа росла, питаясь моей безысходностью. Я стоял уже по щиколотку, голые ступни горели от прикосновения с теплой, склизкой массой. Но руки еще крепко держались за поручни хлипкой деревянной лестницы, ведущий к единственному выходу. Он стоял на ступеньку выше, упираясь в деревяшки там же, где и я. Наши руки соприкасались, и пока я держался из-за всех сил, он гладил меня безымянными пальцами. Успокаивал. – Ты еще не устал? – он впился своим безумным, черно-нежным взглядом, проникая слишком глубоко в мое сознание. Пришлось прикусить губу, чтобы не закричать – на руках, где он касался чуть сильнее, начали появляться ожоги. Слезы же остановить не удалось. – Бегать не надоело, мм? – А я вот устал… – не дожидаясь ответа, протянул он и надул насмешливо-обижено губы. И в ту же секунду посерьезнел. Глаза сузились, челюсть сжалась. Он впервые посмотрел на меня зло, с ненавистью. – Я, блять, устал играть с тобой в прятки, устал калечить себя, нас, ты понимаешь? Ты хоть понимаешь, чего мне стоит все это? Я убил столько версий себя, что даже не посчитаю. Я же хочу для нас лучшего, лучшей жизни… Черт! Ты силен, признаю, – ухмыльнулся. – Но я за ни за что не сдамся, – он сильнее надавил на мои руки, когда я поднял ногу на одну ступеньку. – Ни за что. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я сделал еще шаг, и еще один, оказавшись с ним почти на одном уровне. Щеки стянуло высохшими дорожками слез и засохшей кровью – рана где-то на голове перестала кровоточить еще вчера. Но приводить себя в порядок времени не было. Нужно было бежать, прятаться, искать самые укромные уголки души, где бы он меня не нашел. Хотя не знаю, на что надеялся. Я своими глазами еще в первый день увидел труп светлого. Его неестественно скрюченная рука, которая валялась недалеко от избитого до смерти тела, никогда не сотрется из моих воспоминаний. Даже когда они перейдут ему. Нет, почему я думаю об этом… Я не должен сдаваться, не должен. Папа, мама, Чонхи… Юнги. Я ведь знал, знал, что нельзя было влюбляться в него, нельзя было отдавать ему всю свою жизнь, разрушая все, что строил. – Ты ведь любишь его. Я знаю. О, как же я знаю. Признай, – тяжелый, снова ласковый, лоснящийся голос раздался над ухом. – Признай, ты тоже хочешь его, хочешь быть с ним, идти за ним хоть в ад, – я поднял на него заплывшие глаза и увидел в его черной радужке то, что отрицал все эти три дня, которые здесь, внутри, ощущались неделями. Приятно-болючий огонь захватил меня изнутри, я расслабился лишь на секунду, давая ему волю, и он молниями пробежался по каждой клеточке тела, переполняя, выливаясь за края. Я держался за совесть, за желание быть сильным и не сдаваться мимолетной слабости, за многолетние убеждения, за надежды, возложенные родителями. Все это грузом висело, давило, подавляло. Светлая версия меня, с которой работали с младенчества, которую тренировали и которой чуть ли не вбили в мозг карту, как найти меня – истинного меня, не продержалась и дня. А темная, та версия, которую подпитывала лишь любовь Юнги, гоняла меня неделями, пытая и требуя сдаться. Руки начали неметь – теперь его прикосновения полыхали льдом. Мне так холодно. Мне так страшно. Я устал. – Да. Комната резко покачнулась, словно кто-то запустил замершее сердце, и то начало неистово биться, борясь за жизнь. Тусклые лампочки мигнули и включились на полную яркость. С потолка, из-под стен полилась ярко-красная кровь, она хлестала, издавая шипучий звук, заливала раковину, кабинки унитазов, которые тоже начали кашлять кровью. Вдох. Я распахнул веки и уставился в ярко-голубые глаза напротив. Его взгляд померк, руки больше не держали деревянные поручни. Я спустился на одну ступеньку ниже, наклонился к его шее, чтобы последний раз вдохнуть этот запах. А после резко толкнул его в грудь. Небесные глаза закрылись, тело, словно в замедленной съемке, долго падало с лестницы – ступенек под ним вдруг стало больше, расстояние до залитого месивом пола растянулось во времени и пространстве. Но он все же достиг моря и погрузился в него целиком. Я хмыкнул и сладко потянулся, поворачиваясь наверх, к выходу. Наконец-то.

***

– Юнги… Юнги дернулся, резко поднял от края кровати голову и зажмурился от бьющего в глаза мерзкого белого света, которым была залита палата. Проморгавшись, он медленно повел взглядом по руке, которую, ему показалось – или это остатки сна с обрывками приятных воспоминаний – сжали пальцы Чимина. Дальше сфокусировался на потерянной в большом больничном одеянии руке и замер где-то у плеча. Поднимать глаза выше он боялся. Его сердце забилось, страх окунул его в кипящий котел, по спине потек липкий пот. От того, какие глаза сейчас на него посмотрят, зависела вся его жизнь. Юнги просто не сможет без Чимина, не проживет и дня в этом слащавом выдуманном Евой мире, которая вместо того, чтобы откусить яблоко самой, засунула его в рот Адаму. Она осталась править в райском саду, а того выгнали за пределы и вырвали ему глаза. На месте которых потом образовались две черные пустоты, в них плескалось лишь желание отомстить. Эту теорию Юнги любил больше всего. Она идеально описывала мир, в котором им приходилось жить. Джин всегда рассказывал истории отказавшегося покаяться Адама маленькому Юнги на ночь, когда тот снова не мог заснуть из-за разрывающихся где-то сверху снарядов и криков умирающих приспешников дьявола – по крайней мере так их называли светлые. Война между ними и темными – Юнги никогда не любил такое название – закончилась десять лет назад. Войной это сложно назвать – скорее, истребление. Когда на тех, чья темная сущность побеждала светлую и захватывала душу во время Определения, и на тех, кому с самого детства не было места в «нормальном и правильном» мире, устроили охоту. Больше 30 лет назад что-то случилось, и на свет начали появляться дети с изначально черными глазами, а не голубыми, серыми, зелеными и карими, как это было всегда. По какой-то причине темная душа сразу брала верх над этими беззащитными, им даже не пришлось дожидаться транса, в который впадали молодые люди в свой 21-й день рождения, где решалась их судьба. Джин считал, что Адам так начал свое восстание против Евы – через них. Это было массовой трагедией. От таких детей избавлялись, о таких детях не говорили, таких стыдились. Так Юнги оказался на улице, в двойном, плотно завязанном мусорном мешке – видимо мать все же не смогла поднять руку на свое дитя. И когда кислород уже было закончился, какой-то мальчишка, проходивший мимо свалки в ночи, еле разорвал своими худенькими пальчиками плотный полиэтилен и дал Юнги еще шанс в этом мире. Подросток посмотрел на пищащий комок с жалостью, сожалением и страхом, из его черных глаз скатилась одинокая слеза. С тех пор они больше никогда не плакали по одиночке. Если бы не Джин, если бы не приют для выживших дьяволов, в который их приняли как родных, в котором их научили вливаться в ненавидящее их общество и в котором готовили первое за эти 30 лет гонений восстание, Юнги бы не дожил до встречи с самым прекрасным, с самым светлым человеком на этом планете. Чимин даже не испугался, когда Юнги снял маскировку, на которую ушли годы тренировок и налаживания контакта со своей душой. Привыкшего к светлой одежде, светлым квартирам, светлым словам и светлой лжи Чимина засосало глубоко на дно котла любви и животной страсти, где они плескались с Юнги с того самого дня. Тогда парень понял, что вся его жизнь – ложь. Люди с черными глазами и черной душой не были адскими воинами, желающими снести устои привычного мира, далеко не все из них были убийцами, преступниками, обманщиками. Они были свободными, первобытными, их крылья широко распахнуты за спиной, они не прикрывались добродетелью, когда грешили. Они жили так, как считали нужным – они могли выбрать не подчиняться правилам лицемерного мира, где можно было шептаться за спинами, обливая грязью соседа, но с милой улыбкой одаривать его комплиментами на следующий день в кафе за утренним кофе. Этот мир был идеальной картинкой, нарисованной слепым художником – люди гармоничны и толерантны, они смиренно и счастливо крутятся, как шестеренки, в этом слаженном механизме. Но только на первый взгляд. Тебя принимали, только если твои глаза не отражали ночь. Иногда полную звезд и далеких галактик. Но так глубоко еще никто не рискнул посмотреть. Система выработалась почти безошибочная, каждый знал, что нужно делать, чтобы твой ребенок не поменял цвет глаз, в школах проводили уроки доброты, рассказывали историю человечества, почему каждому приходится проходить через Определение – природой заложено, и почему смертельно было пустить за руль управления свою темную сторону. Это каралось изгнанием и исчезновением из всеобщей истории. Случись беда, и ты не сможешь победить грех в своей душе, тебя стирали из жизни, как страшный сон, о тебе не вспоминали, продолжая свою пахнущую ромашками очень ценную жизнь. Вот только то, что природой вместе со светом заложена еще и тьма, никто не вспоминал. И баланс натянутой до предела пружиной грозился вот-вот выстрелить, заливая черной краской белый пожухлый холст. Светлость говорила, что в твоей душе нет места злу, что ты податлив и слепишься в подходящего члена общества. Общества, где нет убийств и конфликтов, где нет революций, недопонимания и вражды. Вот только зависть, жадность, корысть – эти чувства слишком сильны, их ростки выживают и проклевываются даже в светлой душе, которая не умеет с ними справляться. Единственный вариант – скрывать, держать глубоко в себе, выливая, когда переполняет, глубоко в ночи, когда никто не увидит и не услышит. А утром, как не бывало, вставать на привычную пробежку и махать рукой ненавистному в сердцах соседу, которого ты запрограммирован уважать. Глаза не умеют врать, говорили они. Юнги знал – умеют. Поэтому сейчас он никак не решался посмотреть в ставшими родными глаза. Он был уверен, что таблетка от Джина, которая придает сил темной свободной сущности поможет Чимину выбрать то, что он так сильно хотел. А Чимин хотел стать свободным, хотел любить до бешенства, до безумия, хотел творить дикие вещи, хотел быть с Юнги, даже если придется пойти с ним в ад и встать за спиной Адама, облачившегося в доспехи. Это его судьба, это его сущность, это он. – Юнги, посмотри на меня. Холодными пальцами Чимин дотронулся до подбородка Юнги, заставляя того посмотреть на себя. Юнги открыл глаза. Его сердце остановилось. На него смотрели два непроглядных темнеющих с каждой секундой океана, на дно которых опустилась распахнутая голубая клетка. Теперь они свободны.