ZK. Обратная сторона

«Тяжёлые времена создают сильных людей»

Он не помнит, когда окончательно теряет себя среди океана бесчисленных и однообразных дней. Просто пытается встать и начать делать то, что должен. Да, через силу, а иногда и через боль. Было бы лучше, наверное, если бы эта боль его когда-нибудь по-настоящему пугала. Казалось, он слился с ней воедино, и имя его затерялось в этой мгле, что, если верить людям вокруг, зовётся жизнью. Юнги не полных шестнадцать, и отныне он – ни жив и ни мёртв. Будто балансирует между двумя измерениями бытия, где все границы безвозвратно стёрты, не желают обозначаться в понятные линии и добавлять ясности. Потухший взгляд ищет дату на заляпанном в чём-то календаре, чтобы хоть немного разобраться в том отрезке времени, в котором сейчас затерялся. Он устраивает себе перевалочный пункт в пристройке, больше похожей на заброшенный сарай и безостановочно думает о смерти. Она – самая настоящая роскошь, зазывающе распахивающая свои чёрные объятия, чтобы навсегда подарить избавление. Однако, разве может умереть тот, кто давно лежит в могиле рядом со своим братом и родителями? Может, и даже дважды, так ни разу и не воскреснув. Лёгкие жадно вдыхают воздух, а на языке оседает горечь сожжённой в пепел мечты. Он часто забывает сделать вдох, чтобы организм мог нормально функционировать. «Зачем он дышит»? — вопрошает его нутро каждую ебанную секунду. А, точно. Где-то в конце призрачного пути маячит нечто светлое, лишь слегка испачканное в неясные пятна мести. У его предательства прекрасное лицо, милое в своей лживой невинности. Но это неважно, образ ненадолго померк, только слабо подсвечивается обещанием конца. Там, по ту сторону времени, наверное, ему будет спокойнее. Его сердце больше не бьется для кого-то, оно просто качает кровь и разносит бесполезный кислород по венам. Такой же ядовитый, как и его существование на этой навсегда проклятой земле. — Уймись, — рвано шепчет в чёрную ввалившуюся пустоту в груди, где так не хватает родного небесного имени, — перестань меня мучить, сука… Он бьёт себя забинтованным кулаком в мертвое сердце, что все равно будто назло хозяину пытается упрямо выжить. Оно изрешечено как сито, из тысячи мелких щелей щедрым источником льются невыносимая тоска и боль в виде воспоминаний и не забытых чувств. Души больше нет, её место занимает месиво из комьев черни и мести. Пока единственная татуировка пульсирует и напоминает о себе, жива его цель. Просто ненавидеть легче… Грязное окно пропускает тусклый свет позднего зимнего солнца. Оно слишком высоко, чтобы лучи могли дотянуться до мёрзлой и обледенелой земли. Обманчивое бесполезное тепло не греет, но Юнги не нуждается в этом. С трудом подобрав себя с пола, беспомощно цепляется за деревянную раму, вгрызаясь взглядом в чистый горизонт. Никого. До сих пор никто не вернулся с ответом, хотя почти сразу сбросил свои координаты. С каждым днём безотчётный страх растёт все больше. Ему нельзя опускать руки, ибо огромный список имён в голове сводит с ума. Просто так легче – ненавидеть… В следующие сутки его тихий мир разрывает рев двигателя японской ласточки. Mazda 6 не летит мимо, а сбросив скорость, паркуется на обочине неподалёку от хлипкой постройки. Оттуда выбирается рослый парень с коротким ёжиком волос на голове. Он щурит внимательные и умные глаза, тщательно скрывая смятение от вида Юнги. Тот вываливается наружу практически сразу, стоит только Намджуну покинуть автомобиль. — Это единственное место, где ты мог остановиться? — спрашивает почти равнодушно сын главы. Вместо ответа Юнги достаёт из кармана парки слегка отсыревшую пачку сигарет. Дешевая зажигалка с трудом изрыгает слабый огонь, и подростку приходится прикрыться ладонью от пронизывающего ветра. С нечитаемым выражением лица выдыхает в утреннюю стужу дым. Он страшится услышать ответ, пусть почти и не сомневается, что его согласны взять в группировку. Мало ли, вдруг что-то пошло не так? — Я сбежал из детского дома, — хрипит поражённый простудой голос, — устроил там переполох. Затем отправился без согласования драться в нелегалку. Есть ещё вопросы почему я здесь, а не на виду у всего гребанного города? Намджун согласно кивает. Ему девятнадцать, но выразительный и светящийся острым умом взгляд выгодно отличает его от сверстников. Умение держаться уверенно создает впечатление, что он гораздо старше своих лет. Холодный расчётливый ум помогает крутиться в сфере жизни отца и вникать в тонкости грязных и незаконных дел. Ким закуривает следом, стараясь игнорировать закоченевшие кисти пацана, одна из которых туго перевязана грязной марлевой повязкой. Несколько дней назад Юнги явился в самое сердце группировки и горячо настаивал о личной встрече с Тэджуном. Намджун тогда с удивлением заметил, как изменилось лицо отца с раздраженного на заинтересованное, стоило охраннику назвать имя. А когда невысокий паренёк стремительно пересёк большое помещение, сын главы узнал в нем одного из бойцов запрещённых боев, устраиваемых отцом. Намджун помнит каждое слово, сказанное Юнги его отцу. Пока Ким Тэджун фальшиво вздыхает, рассыпаясь в цветистых словах сочувствия, будущий лидер проникается чужой историей и против воли начинает ему сопереживать. За подростком незримо тянется тьма, но это никак не уменьшает чужую эмпатию. Одному Богу известно, как такой юный парень с пустыми и мертвыми глазами ещё не развалился на части, и тем более, находит в себе силы тщательно планировать месть. Стоит, напоминая собой монолит, а сам, Намджун уверен, даже ничего не ел все эти дни. — Если есть какие-то вещи, забирай, и поехали отсюда, — устало произносит Намджун, давя окурок подошвой фирменных кроссовок. Ким садится за руль и красотка под ним утробно урчит мощным двигателем. Он берёт курс к себе домой, зная, что за ним последуют. Пока наблюдает как Юнги неспешно идёт к синей классике, звонит в доставку, где в первую очередь закажет поесть и выпить. Последнего им нужно много. Юнги сквозь привычный вакуум в голове, понимает, что ему только что дали зелёный свет. Он принят. Внутри что-то щёлкает от долгожданного облегчения. Если бы ещё был способен радоваться, то непременно бы улыбнулся. В районе груди что-то слабо шевелится. Главный орган, возможно, радуется или отчаянно выступает против. Проклятый источник воспоминаний. Он плетётся к БМВ брата без каких-либо вещей. Всё, что у него осталось – это он сам, машина и татуировка на руке.

***

Юнги стирает влажными салфетками чужую кровь со своих рук. Тёмная подворотня полна опасностей и злых теней. Он и есть та самая тень, что с иступленной яростью выбивал долг из очередного торчка всего пару минут назад. Карманы греют тугие рулоны денег, собранные всего за несколько дней, которые ему предстоит сегодня вернуть Тэджуну. Чем ближе день мести, тем непомернее требования и аппетиты старого лидера. Юнги внимает каждому приказу, уже не завуалированную под просьбу. Он должен быть идеален, чтобы добиться цели. Почти благодарен ночи, которая не дает забыть брата даже во снах. Чем чаще сновидения, тем меньше он спит. Иногда забывается тревожным сном днём, уставая как собака после тяжёлых ночных рейдов. Совесть, наконец, молчит, больше не кричит и не пытается подать робкий голос несогласия с новым положением, и с устраиваемыми Юнги бесчинствами. Парень минует два проулка и застывает у нужного подъезда, почти сливаясь с чернотой неосвещённых улиц. Пока ожидает, успевает выкурить две сигареты подряд. Тяжёлые и дешёвые. Не то чтобы экономит на себе как раньше, скорее, у него теперь нет причин беречь лёгкие. Февраль настигает обжигающим ветром, метелями, жутко мешающими оставаться незамеченным на охоте за должниками. Этот месяц особенно им ненавистен, потому что оставил его и Ханыля сиротами, навсегда забрав родителей туда, откуда не возвращаются. Забавно, что на этом алчная зима не остановилась, захлебываясь в своей жадности, раз за разом утягивая за собою лучших. Он выбрасывает окурок и встаёт под полоску лунного света, когда видит знакомый щуплый силуэт. Мальчишка напротив настороженно замедляет шаги, успев немного испугаться чужого внезапного появления. Только спустя несколько секунд Джинён, бегом срывается к Юнги и сразу попадает в его объятия. — Жив, жив, — бормочет подросток, почти рыдая в голос от облегчения. Крепче собирает и сжимает в кулаках ткань знакомо пахнущей кострами парки. «Так пахнет только он», — мысленно слышит ласковый голос Чимина, что так теплеет только от одного упоминания о Юнги. Джинен сглатывает болезненный ком из тысячи острых игл. Юнги цепляется в ответ и позволяет сердцу отозваться на близость родного человека, пусть и по прежнему через боль. Теперь их только двое во всем этом огромном мире. — С чего бы мне умирать? — хмыкает Юнги, заглядывая в по-детски светящиеся счастьем глаза, — как ты? Отец не обижает? Джинен энергично машет головой: — Нет, он окончательно съехал. Поймал белку, за нож схватился, и мама решилась выгнать его из дома. Брат помог сделать это, перевёз его вместе с вещами в общагу неподалёку. Да плевать на него, как ты? Почему ты так долго не приходил? — Так надо было, — Юнги читает обвинение в растерянных глазах, и продолжает чуть мягче, — ты продержись до конца, ладно? Окончи школу, как того хотел Ханыль. Обещаешь? — Хён хотел этого для нас всех. Тебя это тоже касается, — расстроенно шмыгает носом мальчишка. — От судьбы не убежишь, — через силу скалится Юнги, надеясь, что это хотя бы отдалённо похоже на улыбку, — помнишь, сколько я сопротивлялся? Все было зря, у нас на роду написано быть преступниками. — Замолчи, — злится Чан, — ты и Ханыль никогда не будете в моих глазах такими! Юнги не спорит. Ему жизненно необходим такой человек, который знал и будет знать его прежним. — Что теперь будет? Ты же вернулся навсегда? — с тревогой сыплет вопросами Джинен, — я чуть не сдох от переживаний, но верил, что ты жив. Ты слишком сильный, чтобы тебя победили какие-то дрыщи в приюте. Юнги решает не комментировать представления Чана о воспитанниках детского дома. Подросток не планировал устраивать там драку, в любом случае сбежал бы оттуда. Но особо борзый, видимо, местный авторитет сам напросился. Юнги держался особняком, ни с кем не общаясь и не отвечая на чужие тупые вопросы. В тот момент слишком глубоко ушел в себя, потеряв способность говорить, чувствовать и жить. Ему стоило выйти ненадолго за сменным постельным бельём в прачечную, и первое, что находит по возвращении – разорванную семейную фотографию на подушке. Он носил ее в паспорте, значит, в его и без того скудных вещах беззастенчиво рылись. Пока остальные во главе с их главным придурком глумливо посмеивались, парень попытался придать снимку прежнюю целостность. Его глаза наливаются кровью, когда на светлом и добром лице матери видит выведенное ручкой: «шлюха». Отца и Ханыля тоже не обошли стороной, обозвав их не менее мерзко. С гортанным рыком, выдававшим всю его боль и ненависть, он бездумно бросился на них. Юнги и сейчас слышит хруст чужих костей, которые с таким упоением ломал. Возвращаясь в реальный ход времени, вынимает из кармана готовый рулончик банкнот и вкладывает в чужую ладонь. — Это на первое время. Покупай себе обеды в школе и нужные учебники, — раздаёт уже привычные напутствия, по которым Джинён так успел соскучиться. Следом достаёт клочок бумаги, — скоро в районе будет особенно неспокойно. Отвечай на мои звонки. Я предупрежу заранее, и чтобы в этот день и носа из дома не высовывал, понял? — Ты же будешь в порядке? — у мальчишки вновь жалко срывается голос, — пожалуйста, откажись от мести. Я не вынесу, если с тобой что-то случится. Как ты справишься? Их так много… Юнги хватает Чана за плечи и слегка встряхивает. По слогам цедит каждое слово, чтобы быть по-настоящему услышанным: — Это невозможно. Каждый из них заслуживает сдохнуть, как последняя тварь. И послушай, я обещаю вернуться. Обещаю, слышишь? Я никогда не бросаюсь словами просто так. Ты сидишь дома и пережидаешь. Джинен, наконец, кивает, и только тогда Юнги немного отпускает внутреннее напряжение. Не хватало ещё, чтобы из-за беспокойства за старшего, его мелкий бросился в самую гущу событий в безрассудной попытке помочь. Мальчишке дурно от сухих и неживых глаз, в которых видна лишь ледяная решимость. Бесполезно, Юнги уже не спасти – эта мысль вдребезги разбивает ему сердце. — Спустя время я пришлю ещё, — Юнги смотрит, как мнёт в руках деньги Джинен, — не вздумай их хранить, спокойно трать на свои нужды. Я встану на ноги и заберу тебя после выпуска. — Здесь слишком много, — безжизненно шелестит в ответ, и тут же вспоминает Исоль, которой больше нечем платить за больничные счета Чимина. Что ж, эти деньги помогут, ещё и останется на какое-то время. — Хорошо, — обещает брату Джинен, — когда мы снова увидимся? — После… — делает заминку Мин, — мне нужно будет уехать на какое-то время. Не теряй мой номер. Мы обязательно будем видеться до твоего выпуска. Только распространяться об этом не нужно. — А мне и некому рассказывать, — обиженно сверкает глазами мальчишка, — я буду ждать. Только попробуй пропасть или… Слово тонет в крепких объятиях, когда Юнги тянет его на себя и прижимает к груди. Мелкий снова мочит его парку слезами, прощаясь, и умирая от неизвестности. Он правда решает начать молиться, если это поможет в следующий раз увидеть брата живым.

***

Битва похожа на ад на земле. Такое впечатление, будто все черти выбрались из геены огненной, чтобы устроить самосуд. Боль повсюду, хруст костей и влажный кашель харкающих кровью парней рвут ночную тьму. Окружающие их дома застывают безмолвными свидетелями происходящего кошмара наяву. Никто никого не щадит. Юнги слышит за спиной громкий мат приставленному к нему человека Намджуна. Он приказал беречь бесстрашного дурака и привести обратно живым. Будущий лидер успевает убедиться, что Юнги вряд ли испугается смерти и точно к ней готов. Подросток неверяще распахивает глаза и толкается языком в щеку. Перед ним, размахивая ножом, стоит разъярённый Сон Шихек. Его впутали в эту передрягу и теперь он со зверским рыком отталкивает нападавших, чтобы спасти свою никчёмную жизнь. Он ранен в ногу и в правую руку, и здоровой рукой пытается придерживать дыры на теле, но они всё равно кровоточат. Шихек думал, что они быстро разобьют Юнги, ибо откуда бы тому взять столько сил и парней, чтобы выдержать бой? Даже защиты в виде брата Мин лишился. Он поздно понял, как сильно ошибался, стоило только увидеть взрослых и крепких мужчин вместо сопливых детей. Заметив Юнги, Шихек прячет нож в карман и первым бросается на него. Делая обманные выпады и периодически попадая кулаком в чужое лицо. Он хочет взять измором и покончить с этим живучим уродом, но Юнги, движимый местью, будто неутомим. Тело ломит от усталости, но упустить возможность поквитаться с Соном не может. Подростку удается уложить уязвимого врага на спину и он обрушивает на чужое наглое лицо всю ярость. Шихек, сквозь побои кроваво улыбается, чем сильно сбивает его с толку. — Ты, кстати, Чимина мне на блюдечке отдаёшь? Бедный малыш, кто его теперь будет защищать, ведь старший любимый братец отказался от него. Юнги, не ожидавший услышать это имя, застывает и тем самым даёт другому преимущество. Этой заминки Сону хватает, чтобы вынуть нож из кармана и размахнувшись, с силой всадить оружие в плечо Юнги. Подросток надрывно кричит, когда Шихек поворачивает рукоять поперёк раны, уничтожая шансы на ее быстрое заживление. Шихек с трудом сбрасывает его с себя и пытается встать. Он думает, что выиграл себе время и с усмешкой на губах наблюдает, как Мин рычит на какого-то здоровенного мужика с требованием не вмешиваться. Юнги сплошная пульсирующая боль, но встаёт в стойку и дождавшись, когда Сон едва поднимется на ноги, пинает его в живот. Всю левую сторону заливает противной красной влагой, парень не обращает на это внимания. Продолжает бить всюду куда дотянется. Правая рука, голова и ноги порядке, и потому снова и снова пускает их в ход, чтобы вымотанный и раненный Шихек, не выдержав, упал перед ним на колени. Юнги, тяжело дыша, зарывается в чужие грязные патлы и рывком поднимает лицо вверх. Больше Сон не может говорить, только хрипеть и давиться отбитыми внутренностями. — Ты, сука, не смеешь произносить даже имя. Не то чтобы тронуть, ты и смотреть на него больше не сможешь. Юнги впервые видит страх в глазах врага, и без каких-либо эмоций давит на его глазницу. Он почти не чувствует левую кисть, но с отвратительно хлюпающим звуком все же вырывает глазное яблоко, и сжимает в руке под оглушительный нечеловеческий рёв Сона. Сегодня он выполняет целых два обещания.

***

Его левая кисть не подлежит полному восстановлению, но это не мешает ему вновь выходить на ринг. Ежедневно учится бить правой, и уходить от ударов левой, чтобы хоть немного защититься и больше не подставляться. Он разминает сухожилие, морщась от боли, пока мастер набивает ему имя брата на груди. Наконец-то он считает себя достойным носить эту татуировку. Ханыль отмщен, и ему вроде бы легче. Нет. Нихуя не легче. Боли недостаточно, и он просит набить руны на шею, намеренно требуя не обходить иглой выступающие вены. Это помогает ненадолго затмить душевные муки, режущие его на части. Следующей татуировкой станет объемный череп в огне. Эта его проклятая и бессмертная душа, обреченная гореть в пламени зимних костров. Сам виноват, не надо было вкладывать в эти мелочи такой большой смысл. Затем вокруг имени предателя начинает виться змея. Красивая, грациозная и опасная. Даже в бусинах блестящих глаз горит ум и хитрость. Наверняка, его вечной незаживающей ране сейчас живётся гораздо легче, чем ему. Ничего страшного, скоро Юнги это исправит. Намеренно не вскрывает конверты с отчетами, только слушает устно. Ещё рано срываться туда, как и видеть. Латы появляются за два года до возвращения в родной Ильсан. В его душе так и никто не смог потушить вечный огонь первой любви. Меняет женщин и парней в попытке понять, почему внутри все молчит и не отзывается на просьбу забыть того другого. Физическая потребность периодически удовлетворяется, а разрезанная на тонкие лоскуты душа воет от тоски, не давая обрести желанный покой. Зимний костёр появляется на руке в тот же год. Просто бездумно идёт в салон и скупо описывает свой счастливый момент мастеру. Мудрый мужчина цепляется за эту деталь, в точности воспроизведя слишком реалистичный рисунок. Юнги пьёт в тот вечер больше обычного, чтобы забыть имена – свое и его. — Скоро, Хвостик, — выдыхает парень в открытое настежь окно, разозленный растопленным льдом на сердце, — жди меня, моя маленькая сука. Просто ненавидеть легче…