Совсем как Пиноккио

Конечно, эта грань — между тем, когда думаешь о человеке и когда думаешь о том, чтобы о нем не думать, — она очень тонкая, но у меня с выдержкой и терпением все окей, я умею не пересекать ее по многу часов подряд — по многу дней, если надо. ~ Дженнифер Иган «Время смеется последним»

Нил совсем как Пиноккио: соткан из лжи, лжи, лжи. Он всегда готов бежать, его мышцы никогда не расслабляются, и на это утомительно смотреть, об этом утомительно знать и это утомительно ненавидеть. Эндрю думает, что он обогнал бы любого, и он почти чувствует что-то, когда Нил решает остаться, но это никуда не годится, ох, это вообще никуда не годится. Эндрю мог бы просто убить его, за исключением того, что это эмоция, а Эндрю уклонялся от эмоций, как Нил уклонялся от ножей, потому что все эти следы, ой-ой. Кожа Нила вся в шрамах и очень теплая, а Эндрю ненавидит теплую кожу, он может выносить только холод, никогда не сможет терпеть что-то другое или сможет, но только если это не Нил, а он сам. Они снимают его с лекарств, и он справляется со всем, несмотря на все их удачные и неудачные попытки сломать его, и Нил — проблема, и почему, блять, он проблема? Как это вышло? Эндрю думает о нем и произносит эти мысли вслух, выплевывает их, после этого вытирает рот, не думает о нем, не думает о нем, не будет думать о нем, целует его и падает, падает и п а д а е т, и он пытается выбить жизнь из Кевина, когда они забирают его, они забирают его, они забирают его, онизабираютего, о, Боже, они забрали у него только то, что Бог, нет, только Бога нет, и они забрали его. После того, как всё позади, они разговаривают. Нил бормочет, Эндрю произносит предложение, Нил произносит предложение, Эндрю произносит слово, Нил произносит слово, Эндрю ничего не говорит. Однажды Нил засыпает без футболки, и Эндрю считает его шрамы, и после этого он всегда их считает, потому что считать — это не чувствовать, это не значит чувствовать. Пружины кровати скрипят, Нил ерзает, Эндрю не прекращает, у Нила пятьдесят восемь шрамов и пятьдесят девять шрамов, и что это, блять, вообще такое? На днях Нил заводит разговор, и сердце Эндрю существует, и его пульс существует, и он слишком быстрый, хотя он и не бегал, и он ненавидит всё, он сожжет всё дотла, и он съест пепел, и он выдержит присутствие Нила, потому что он бы не пережил его отсутствие, и к черту Нила за то, что он существует, но слава Богу — только Бога нет. — Как часто ты красил волосы? — как-то раз спрашивает его Эндрю, и Нил делится с ним большим, чем это. Он рассказывает, как иногда выбрасывал коробки в мусорное ведро, ничего необычного, но затем он рассказывает, как иногда выходил из себя, рвал картон в клочья и сжигал его, как иногда он рвал картон в клочья и съедал кусочки, он говорит Эндрю, сколько времени требуется для того, чтобы они растворились у него на языке. Как только Эндрю взял за привычку держать ножи у своей кожи, он чувствовал их и чувствовал до тех пор, пока не убедился, что отодвинул всё подальше и больше никогда ничего не почувствует. Вот самый главный грех Нила: в какой-то момент Эндрю перестал обращать внимание на дыхание. А Нил напомнил ему об этом. — Я всегда был параноиком, — говорит Нил, и слова слетают с его губ, но их также можно прочитать в его жестах, в том, как он смотрит на ладони перед собой, будто должен убедиться, что они все еще на месте, и в таком случае ему повезло, что это так. — После этого я вымывал всю ванную, опасаясь, что кто-нибудь заметит частичку краски для волос, и- Думаю, я был довольно осторожен. — Ты, — повторяет Эндрю. — Осторожен. Нил улыбается, потому что почему-то они не выжгли это из него, и наклоняется ближе. Эндрю засовывает руку под футболку Нила и пишет там «да» подушечкой пальца. Нил не чувствует этого на своих шрамах, но, должно быть, чувствует на полосках кожи между ними, как какой-то хренов шрифт Брайля, потому что он целует Эндрю, и в о т т о т с а м ы й к и с л о р о д. Эндрю на всякий случай пересчитывает его ребра, пока не забывает все цифры и всё остальное тоже, и это единственный раз, когда он не ненавидит Нила — не ненавидит то, как от поцелуев с ним всё белеет и голова становится совершенно пустой. Однажды они стоят в противоположных концах комнаты, и дверь заперта, и еще к ней прислонен стул, спинка которого подпирает дверную ручку. Последние лучи солнца складываются в узоры на полу, и Эндрю ненавидит закаты, потому что они напоминают ему об ожогах Нила до того, как они зажили, о гноящихся ранах, изливающих бесконечную агонию. Эндрю снимает футболку, снимает джинсы, и вот второй по величине грех Нила: он заставляет Эндрю вспомнить, что у него есть кожа. Самый верхний слой — это мертвые клетки, и Эндрю знал это и находил это полезным, утешительным, хорошим практичным, и вот что нереально — Нил, Абрам, кто бы он ни был, трогает и делает эти мертвые клетки живыми, будто у него есть на это право, и Эндрю говорит ему «да», но Нил не сокращает расстояние между ними, потому что каким-то образом он улавливает в этом «нет». — Не делай этого, — говорит он, и это звучит так нежно, что Эндрю чуть не убивает его. — Не таким образом. Так что они остаются там, где стоят, в десяти футах друг от друга, и Нил снимает футболку, снимает джинсы, снимает носок, затем другой, снимает нижнее белье, наклоняет голову, в кои-то веки не улыбается, и вот еще один его грех: он напоминает, что у Эндрю есть руки. Эндрю упорно забывает об этом, держит их при себе, смотрит, но не трогает. После этого Нил еще больше смягчается. Однажды Эндрю заходит в церковь с Рене. Не на мессу, нет, просто посидеть на скамье и не верить, и не хотеть верить, и чувствовать ее дыхание рядом с собой, признать, что это что-то значит. Пахнет ладаном, и руки Рене сложены вместе, и на губах у нее что-то есть, но это не молитва. Возможно, исповедь, и он в шутку прикладывает ладонь к уху — и кто бы мог подумать? — когда Рене поворачивается, чтобы посмотреть на него, она совершенно серьезна. — Я люблю кое-кого, — говорит она, и он молчит. — Очень сильно люблю. Я пытаюсь любить всех, и это не всегда получается, но я- Он знает, что это Элисон, хотя Рене никогда не говорит об этом, и он сам ничего не говорит, но ему не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть Нила. После этого он не говорит Нилу ни слова в течение трех дней, и Нил спокойно принимает это и не прикасается к Эндрю, потому что, если бы он спросил, «да» ли это, Эндрю ничего бы не ответил, даже если бы это было «нет». По истечении третьего дня Эндрю толкает его на кровать и выводит слова на коже между шрамами Нила там, где он это почувствует, — я ненавижу тебя, ты тупица, пошел ты нахуй — и он выводит слова на шрамах Нила, где он этого не почувствует, — в конце концов, это не ничто. Нил улыбается так, будто он всё чувствует. Никто не усвоил свой урок, и они продолжают спрашивать, даже когда он угрожает им, действительно ли он тебе небезразличен, действительно ли это важно, как, почему, ты правда его лююююбишь, — и все равно они все упускают главное, даже Нил, так как нож, прижатый к его животу, не всегда означает «нет», и так как молчание иногда может означать «да», и так как Эндрю — сплошная ложь, обернутая вокруг правды. В церкви Рене преклоняет колени, а Эндрю нет, но это одно и то же.