Так надо

Солнце выкатывается на небо, горячее и оранжевое, словно тыквенный пирог. Оно поднимает с ржавых горных откосов стаи береговых ласточек, отражается в стеклах станции, слепит глаза, заставляя жмуриться. Крэклин трясет головой, морщит нос, словно мелкий мальчишка при виде тарелки брокколи. Только что его обволакивал приятный полумрак, разбавленный искусственным жужжанием галогенных ламп, а сейчас знойная пятерня солнца шмякнулась прямо в лицо. Яркий рыжий свет мешает наблюдать за тем, как огромная, словно шкаф, фигура медленно следует от автостоянки к станции. Пока что на ней дорогая, но скромная внешне ветровка вместо пиджака, на глазах - черные очки-авиаторы, между суровых губ зажата тлеющая сигарета. Крэклин всегда приезжает раньше на 15 минут, чтобы проследить, как шеф, вышвырнув недокуренный бычок в урну, пройдет через рабочие двери, поднимется по лестнице на третий этаж и громко захлопнет за собой дверь. Сотрудники опасливо здороваются с ним, стараясь не встречаться глазами. Крэклин не здоровается, он даже не подходит, лишь молчаливым сфинксом смотрит с подоконника или осторожно выглядывает из-за стены. Ему не нужны пустые формальности. Ему необходимо знать, что шеф здесь. По крайней мере, парень убедил себя в этом. Тихая нервная дрожь бежит от лба до самых кончиков пальцев. Шеф ковыряет ключами замок кабинета, а парень ковыряет дно кармана холодными пальцами. Иногда на обеденном перерыве они пересекаются на фудкорте. Высокая широкоплечая глыба спускается туда за крепким черным кофе. Он не берет ничего больше, только кофе. В ладони сжимает поблескивающий блистер таблеток. Антидепрессанты? Внутри у глупого мальчишки растет напряжение. Он берет такой же кофе, как и шеф, встает за колонну и прижимает стаканчик к губам, продолжая следить через раскаленный пар. Мощный, взрослый… до неприличия взрослый мужчина скупо благодарит работников и, на несколько бесконечных секунд задержавшись у витрин, внезапно ловит взгляд парня. Холодные айсберги со скоростью света вонзаются в того, в груди все взрывается, тело распадается на атомы. Стаканчик с кофе летит на мраморный пол, а бурые брызги образуют рисунок в виде галактики Млечный Путь. Крэклин безмолвно кричит, хотя со стороны выглядит, будто у него полный ступор. Все его существо кровоточит, пронзенное насмерть коротким импульсом голубых глаз. Шеф уделяет ему ровно два бонусных мгновенья внимания и, грузно развернувшись, покидает фудкорт. В руках телефонная трубка и разговор на рычащих тонах. Ему нет дела до одного из своих многочисленных сотрудников. Подумаешь - почти незнакомый мальчишка с руками из задницы выронил свой кофе. Такие мелочи не задерживаются в памяти руководителя станции. Он на совсем другом уровне. Его разум занят вещами гораздо более значимыми и важными, чем Крэклин. Так было, так есть и так будет. За счастье знать, что шеф подарил ему хотя бы несколько льдинок строгого взгляда. После смены Крэклин сидит на парковке - прямо на заборчике - болтая ногами в лимонных кедах. Джинсы в пятнах кофе, которые так и не удалось отмыть в уборной, но он просто смиряется с их присутствием, как смиряется почти со всеми вещами в мире. Парень грызет кислый Скиттлс, выбирая драже в определенной последовательности. Солнце сделало полный круг по небосводу и теперь плавно опускается к западу, наливаясь багрянцем. Отчаянно трещат кузнечики. Шеф задерживается ровно на 42 минуты 16 секунд - но в конце концов все же появляется на автопарковке, усталый и одинокий. Покачиваясь, он шагает к своему автомобилю, и заметно, что каждый шаг дается с усилием. Стареющее, слегка заросшее и достаточно грубое лицо мужчины кажется таким восхитительным в алых закатных лучах, что парень на заборе забывает, как дышать. Он сжимает пакетик Скиттлс в кулаке до хруста, пытаясь собрать свои мысли в один узел. Он старается запомнить каждое движение начальника так, будто внутри глазниц у него маленькие фотоаппараты. Объект наблюдения садится в самую приметную машину на стоянке и захлопывает дверь. Выезжая на дорогу, он равнодушно скользит взглядом по замершему у ворот Крэклину, и тот понимает, что шеф его даже не узнал. Подняв колесами теплую пыль, автомобиль ускоряется, уплывая все дальше и дальше от атомной станции. От Крэклина. Парень протяжно вздыхает и, спрыгнув на землю, покорно плетется к своему скрипучему старому велосипеду. На руль привязаны несколько ленточек - серо-голубая в честь шефа и желто-зеленая в честь него самого. - Ночью в кровати он снова ворочается от бессонницы, не в силах найти удобную позу. Смесь невыносимой грусти и надежды разрывает душу изнутри. Он выпивает снотворное, чтобы успокоиться, и пытается представить хоть что-то хорошее. Единственное хорошее, о чем он способен мыслить. Лицо его шефа - тронутое морщинами, мясистое и бесконечно красивое в своей зрелости. Крепкая шея, широкие кустистые брови, сурово сжатые губы. Шеф старше Крэклина в два раза, и тем неправильнее кажутся глупому мальчишке эти бесплотные фантазии. Но сердце бьется так громко, когда тот представляет, как утомленное работой лицо поворачивается к нему в свете яркого солнечного света. В Неваде всегда так много солнца! Оно освещает грубые скулы, выбившиеся из-под лака седые волосы, падающие на загорелый лоб. Он заметил Крэклина, он даже смотрит на него в упор, сидя рядом под этим оранжевым светом. Громко дышит, огромная грудная клетка вздымается и опускается, такая настоящая, хоть и существующая лишь в полуночном бреду какого-то мальчишки. Крэклин чувствует, как его туловище наполняется растекающимся супом, он улыбается со всех сил и тянет холодные пальцы к небритой щеке. Строго сведенные губы дрогнули. Они слегка улыбаются, а большая горячая и сухая, словно холщовая ткань ладонь опускается сверху на маленькую онемевшую руку. Декабрьское солнце глаз становится теплым-теплым, ведь шеф узнает Крэклина, он помнит и выроненный кофе, и то, как парень качал ногами на заборе, и его золотистые кудри в окне у входа. Он все прекрасно помнит и он все прекрасно понимает. Крэклин дрожит, вновь распадаясь на атомы и собираясь в бесконечном цикле существования вселенной. Соленые слезы стекают по его юным, гладким щекам. Он смотрит на шефа так близко, что различает каждую его пору на коже в этом ослепительном сиянии. "Здравствуйте, шеф", - говорит Крэклин одними губами. "Здравствуй, Крэклин", - шершаво касается его голос мужчины. Глупый мальчишка не сдерживает потоки слез. Тянется к нему и, обхватив двумя ладонями колючие щеки, наивно и робко прикасается своими губами к его. Шеф вовсе не сопротивляется. Он дает поцеловать себя и вновь ласково глядит на юношу. Улыбаясь, тот виновато спрашивает. "Вы помните меня?" "Конечно" "Правда помните?" "Да, Крэклин. Разве я мог забыть тебя?" "С…спасибо вам…" Хлюпая носом, парень обхватывает свернутое одеяло, внутри своей головы обнимая усталое тело шефа. Мысли становятся такими глупыми и такими несносным, что он краснеет в темноте комнаты, беззвучно смеется в подушку, зажимает одеяло ногами и улыбается. Он всегда так делает - с самого детства. Родственники стыдливо говорили соседям о нем “какая-то задержка в развитии”. Сам Крэклин называл себя мечтателем. Завтра будет новое утро и новый рабочий день на станции. Крэклин опять приедет на 15 минут раньше, чтобы увидеть, как шеф поднимается в свой кабинет, а потом будет следить на фудкорте из-за колонны, заказав точно такой же кофе. А вечером, неважно, несколько изнурительной выдастся смена, он снова заберется на забор вокруг автостоянки, чтобы проводить шефа глазами. Так было, так есть и так будет. Ведь парень знает, что шеф помнит его. Просто молчит и не подает виду, но точно-точно помнит! Просто так надо. Просто, он очень важный и серьезный взрослый мужчина, которому нельзя обращать внимания на глупых мальчиков. Крэклин не расстраивается. Он тоже все понимает.