In the end there is only death

      ***

      Иногда, в самые редкие обстоятельства своего бытия, он представлял, что такое снег. Как он нежными белоснежными лепестками прикасался к разгоряченной от бега коже, как сильно кусался мороз… Он представлял, как снег изящными каплями таял в тёмных волосах Томми, вынуждая его, Ньюта, сглатывать вязкую слюну, желая снова и снова целовать мягкие волосы, показывая о своих чувствах.       В такие моменты он желал, чтобы Томми провёл мозолистыми пальцами по его лбу в воздушном жесте, стирая извечную хмурость. — Расслабься, Ньют. Я тебя умоляю, перестань так сильно хмуриться. Ты же не туча. Я здесь для тебя, — сладкий шёпот в голове заставлял содрогаться от невидимого холода, желая привлечь только его внимание исключительно для себя.       Его глубокий голос завораживал. Пробивался сквозь барабанные перепонки слабым хриплым шепотом, принуждал светлые ресницы еле ощутимо томно вздрагивать, а губы приоткрываться в немощном выдохе.       Да и… Кто бы ему поверил, что его Томми мог смотреть на него так? Он чувствовал жар карих глаз, полыхающих не хуже солнца, когда чья-то ладонь в дружеском жесте била его по плечу.       Минхо понимающе улыбался, не хуже Алби умея считывать эмоции. Он лишь сдерживал порывы вывести Томаса на эмоции, чтобы просто посмеяться в этих скучных лабораториях, заставляющих его то и дело сдавать какие-то анализы. Хоть какое-то веселье!       Но, никто из них не понимал, как Томас мог смотреть на Ньюта, пока Тереза вилась вокруг него, кидая кокетливые взгляды.       Как-никак каждый, кроме, очевидно, Томми, знал о его влечении ласковой и хрупкой (и предпочтительно не доверять ошибочному внешнему виду) красавицу с грязным язычком по имени Тереза, у которой такие яркие-яркие сапфиры вместо глаз, а губы пухлые, нежные на вид — лишь захоти и она безотказно приоткроет рот, подставляя себя под ласки. Под ласки Томаса, что печальным взором сопровождал её фигурку, покамест она шла за очередными солдатами. Ведь она девчонка — такая нежная-нежная, с длинными чернильными кудрями, постоянно взъерошенные и распущенные, а черты личика изящные, как у истинной Леди.       Чёртова плутовка. Не то что худой и нескладный Ньют, с мощными руками, на которых бугрятся вены.       И все же, когда Ньют смотрел в глаза Томми и видел на любимом лице болезненную улыбку, из-за чего губы трескались сильнее и в ранках собиралась сладостная кровь, Ньют не мог не удивиться — и за данным чарующим человеком он поклялся направляться следом, ещё тогда, в Глэйде.       Да он же сам ещё ребёнок.       Глядя в его глаза, наивные, прямо как и глаза Ньюта, правда у них имеется одно отличие, что не каждый мог увидеть: осторожность, мудрость и животная тоска. Не смотря на отсутствие памяти, весь Томас состоял из мудрости — его взгляд всегда замечал, зачастую попросту наблюдал, а иногда можно было приметить такое понимание на дне светлых глаз, что испуг пробивал до костей.       А сам Ньют ощущал смазанные ритмы сердца в груди.       Ньют замечал, постоянно замечал, как Томми с показным безразличием проходился по хрупкой фигуре Терезы напротив, по мягким бедрами, по довольно недурной груди, но его взгляд всегда останавливался на светлых неряшливых волосах, на чуть-чуть сутулой, от частой работы в саду, спине…

***

             Ньют.       Имя, что выкрикивал Томас ночами во время кошмаров.       Имя, что первым приходило ему в голову во время страха.       Имя, синоним которому — спасти, защитить, успеть.       Почему и зачем успеть, Томас не понимал, лишь переживал нечёткое прожорливое чувство в груди, которое поглощало его позитивные мысли, более или менее беспристрастное мышление, заставляя бесконечно бросаться взглядом на поиски белокурой макушки среди толпы таких же чрезвычайно взрослых подростков. Обнаружить всегда легко, потому что среди них всех только у Ньюта цвет волос сходен с солнцем.       Их взгляды пересекались всегда внезапно. Огонь. Буря. Безумие. И снова едва приметные одинаковые ухмылки, словно бы они хранили один секрет на двоих.       Хотя, так оно и было.       Каждый их секрет, все их взгляды с едва заметным проблеском нежности, все их прикосновения за то короткое время, что у них было.       Любовь — не любовь. Страсть — не страсть. Привязанность — нет, одержимость.       Успеть. Защитить. Спасти.       Распирающая душу любовь, непереносимая тоска, яростное желание: спасти.       Их мучительная страсть, которая была явно искренней и двусторонней, пульсирующая Вспышкой где-то у них под кожей, даже не смотря на Иммунитет. И как только они её обнаружили, поняли, что любовь прорастает в теле не хуже грязных нитей вен у зараженных Шизов.       А так же странная нить судьбы, что вечно преследовала их уже не одинокие души, что слабыми огнями разгорались в их воспоминаниях, когда костры Глэйда пылали мрачным пламенем, отражающимся от высоких безмолвных стен, пульсируя на ветру, словно бы желая взмыть вверх, в звёздное безоблачное небо. Вверх. К свободе.

***

      Томас никогда не запоминал о чём его кошмары, однако дикие, почти чёрные глаза, он помнил всегда, куда бы не пошёл.       Он понял, что боится того, что у Ньюта не будет иммунитета.       А так же понял, что боится время.       Время, которое уходило, как песок, через пальцы.       Время, которого нет, но они хотели бы, чтобы оно было. — Даже если у тебя никого не будет, я клялся себе, что пойду вслед за тобой. Несмотря на на что. Я буду твоим личным Клеем.       Ньют шептал это срывающимся голосом, пытаясь сдержать подкатывающуюся к горлу истерику. Его руки дрожали, но он стойко обнимал Томаса, его Томми, поддерживая его. Руки цеплялись за старую, поношенную куртку, которую они нашли в каком-то заброшенном магазине или универмаге — услужливо подкинуло это слово его разбитый от горя разум — орошая мягкую ткань слезами.       Ньют склонил свою голову к плечу Томми, незаметно проводя носом по линии челюсти, вдыхая сильный запах пота и какого-то сладкого запаха, принадлежавшего только коже подростка.       Нежно. Чувственно.       Ближе и ближе.       Их объятия превращались в что-то интимное, но без страсти.       Что-то близкое, родное, связывающее их не хуже морского узла.       Романтика. Тоска. Страсть.       Всё смешалось в ярких чувствах страха за друг друга, за жизни их близких и этот поцелуй был таким пылким, эмоциональным, что Томасу показалось — они горят в этом адском греху.       Страдания, которые они не хотели показывать и делить даже друг с другом, вылились в мокрый, первый поцелуй. Слёзы скатывались по их щекам, соединяясь в горький коктейль.              Лбы прижались, делая их связь более интимной, чем секс. Дыхание смешивалось слабым запахом консервов и слёз, что до сих пор скатывались потоком, смешиваясь с каплями дождя.       Начался дождь, что набирал силу с каждой секундой, выливая на их продрогшие тела тонну-другую воды.       Их тёмные от освещения глаза мерцали светом молний, силой их чувств. Они ощущали эту гамму эмоций, понимая, что полыхающий огонь в Глэйде — не более чем искры. — Ты… Ты принадлежишь мне. И даже сама Судьба не в силах забрать тебя у меня, — хрипло шепчет Ньют, не отрывая потяжелевшего взгляда от ярких глаз Томми. — Я лично завязал бантик на наших узах, чтобы точно не разорвать, — Томас кашляет от того, насколько его голос неприятный и хриплый после истерики, что пережили они парой мгновений назад и устало улыбнулся.       Улыбка означает многое: от «я люблю тебя больше блюд Фрайпана», до «когда нам будет страшно и больно, я сожму наши руки, ломая пальцы, чтобы только не отпускать тебя в этот опасный мир».       В этот важный для них момент, они чувствуют, понимают, любят, ненавидят, хотят, тоскуют, одержимы друг другом.

***

      Томас обнаруживает, как всё внезапно сужается до одной точки.       Всё зачахло у него в груди, стало совсем неважным, не требующим внимания к деталям.       Он стоит, смотрит на высокие стены, так похожие на стены Лабиринта, за которыми они оставили столько молодых и ярких жизней, что разрушились за пару мгновений укусов жвал гриверов.       Он сжимает шершавую ткань куртки незаметно, до побелевших костяшек пальцев и чувствует, как тонет.       Он сжимает руки в кулаки, словно выцарапывает у жизни шанс на будущее, пытаясь ни сломаться, ни разбиться об острые камни, словно раненая птица.       Возвращаясь в реальность, Томас чувствует, как горе когтями скребётся в груди.       Впервые в жизни Томас понимает значение "вещие сны". И это заставляет его ломаться вновь и вновь, пока такая знакомая сгорбленная спина маячит впереди, сидя на холодном бетоне. И ведь больше не скажешь: - "Встань, дурак. Простынешь же."       Ведь Ньют и так больше не здоров.       А там, где-то за горизонтом, горят огни большого Последнего Города.       В этих огнях он видит их переплетенные вместе конечности, уже привычную боль в груди, боль в горле от еле сдерживаемых рыданий.       Потому что у одного в голове пустота, пульсирующая язвой, а у другого - до крови расцарапанная и покрытая чёрной, гнилой кровью рука.       Они заражены, но каждый по своему.       Но это больше не имеет значение.       У Томаса есть Ньюти.       У Ньюта есть Томми.       И каждый чувствует приближение Конца, до последнего не желая признавать, что для одного мучения начинаются, а для другого скоро кончатся.       Они с едва заметным безразличием смотрят в пустые глаза друг друга. Каждый видит отражение своей собственной боли.       Каждый из них верит, что он может обмануть свою судьбу, что они могут сделать себя свободными от боли.       И даже когда Томас вновь и вновь видит руку Ньюта, покрытую уродливыми чернилами вен, он понимает каково это — сердце разбилось вдребезги, а вместе и с ней и призрачная надежда на их совместное будущее.       Как жаль, что для них уже поздно.       Как жаль, что слабые искры удара кремня об кремень их влюблённости превратились в пылающий пожар из которого только два выхода: выпрыгнуть из 13 этажа или угореть без остатка.       В обоих вариантах исход один. Смерть.