Ordinary men

Поцелуй был… не сказать, что странным. В конце концов, умение худо-бедно целоваться, заложено в человеческой природе. Но было в нём действительно что-то необычное. Не все женщины пассивно терпят, пока ты целуешь их. Не все мужчины бросаются в борьбу губ и языком за доминирование. В этом поцелуе, пьяном, горячем, влажном, с испариной на затылке и брызг дождя в забытое окно, было удивительное равновесие агрессии и ласки, нападения и пассивности. И, конечно, с запахом коньяка и яблок… — Надо будет всё-таки попробовать продолжение, — неловко выдыхает, почувствовав на груди давление маленькой горячей ладони, Оззи. Ви за ви удовлетворённо пьяно смеётся. Хочется, если не продолжить прям здесь и сейчас — не удобно, не гигиенично, травмоопасно, в конце концов, — то как минимум — свернуться на этом костлявом плече, притихнуть и слушать дождь пока не взойдёт, чтобы вернуть их в реальный мир, солнце. — Если только ты действительно этого хочешь… И ведь самое смешное — никто и не думает влюбляться. Пьяный, истерзанный дёрганным днём разум просто отключает в какой-то момент тормоза, навязанные обществом, воспитанием, родителями… Любопытство и какое-то парадоксальное доверие к человеку, которого не только знаешь меньше суток, но и в первый момент испытывал к нему страх. Хотя, уже сейчас кажется, какой можно испытывать страх к этому человеку? — Хочу, — неожиданно смело, бодро и трезво отозвался Оззи. Что двигало им в этот момент, он и через много лет не смог бы сказать наверняка. Наверно, мир со всеми его проблемами, людьми, ненавистью и любовью, несправедливостью, агрессией, слишком измотал, и возможность хотя бы на одну ночь выпасть из него, разум воспринял за счастье. — Повторишь это утром, на трезвую голову? От того, как резко кивает в ответ парень, становится чуть страшно за сохранность его зубов, клацнувших над ухом и основательно встряхнутых мозгов. Окончательно стемнело. Молнии освещали уже только горизонт, и гром слышался на всё большем и большем удалении. Дождь тоже стихал, но Оззи прекрасно представлял, как эта туча на деле движется к морю, не потеряв и половины своего настоящего веса над этим полем и яблоневым садом. Как встречается на Ла Маншем с каким-нибудь местным грозовым фронтом, как вступает с ним в схватку, овладев неожиданно чисто английским самосознанием и глубоко островным характером, в самое сердце которого была заложена прирождённая ненависть ко всему континентальному вообще и французскому в частности… И в этот самый момент, когда скрестились в руках грозовых воинов молнии-мечи, разум с новым раскатом грома поразила странная мысль… — Напиши песню для меня? — не открывая глаза, попросил он, не думая о том, слышит его собеседник или нет. Но Элтон всё слышал. Уже тоже начиная дремать, пытаясь понять, жарко ему в душно надышенном салоне или холодно при выключенной печке, он прислушивался к каждому звуку за пределами кокона из собственных мыслей, эмоций и идей. Голос, к раздражённым и ноющим, увлечённым и умиротворённым ноткам которого он успел привыкнуть за прошедшие несколько часов, предлагал форменную авантюру — написать для него песню. Но, наверно, это будет не столь сложно, раз подбирать тональность не придётся… Но надо же было показать характер последний хотя бы раз за этот день. — Ага, — кивнул он, окончательно сняв очки и забросив их на приборную панель. — А ты — для меня. — Замётано! — Оззи улыбался, судя по голосу и шуршанию рубашки. — Холодно, блядь… — Ты говорил, что не замёрзнешь! — новая порция сонного шуршания влажной от конденсата и дождевых капель рубашки. Ещё и кончики волос успели намокнуть, пока выходил, кое-как накинув дождевик, чтобы отлить. — Шуруй на заднее сидение. Два индейца под одним одеялом… в нашем случае пончо — никогда не замёрзнут! Цитата из забавного фильма заставила немного проснуться, чтобы выполнить команду, попутно допив последнюю каплю коньяка, перелезть назад и вытянуть, наконец, ноги. Под единственным полностью сухим предметом в машине — мерзко оранжевом пончо — да ещё и с тёплым человеком под боком быстро стало значительно теплее и спокойнее. И при том как-то странно и непривычно не по себе. Голова кружилась от выпитого, но источником тревоги была не она. — Зачем люди трезвеют? — просто в воздух спросил Оззи. — Чтобы жизнь мёдом не казалась, — так же расслабленно, тратя силы только на то, чтобы не касаться особо сильно под импровизированным одеялом товарища, отозвался Элтон, но, помолчав с минуту всполошился: — Что, тошнит? Голова болит? Надо было хотя бы аспирин с собой взять, но кто ж знал-то?.. — Не, всё ок, — ок не было, но даже на расстоянии чувствовались мурашки, покрывшие вмиг руки горе-попутчика, и тревожить его лишний раз не хотелось. — Мысли тупые в голову лезут… — Какие? А вот как теперь объяснить? Разуму, не обременённому не только музыкальным, но и образованием за пределами школьной программы вообще, не хватало слов, чтобы охарактеризовать давивший на него шквал эмоций. При этом давление это было похоже на ветер с моря как раз той силы, когда кажется, что, если распахнуть плащ как парус или открыть зонтик, можно спокойно и вольготно передвигаться на этой незатейливой природной тяге, куда душе захочется. Тот самый ураган, на который можно положиться… И даже это противоречие оставалось неосознанным, долбилось в голове как напуганная золотая рыбка в маленьком аквариуме и не находило ни выхода, ни входа. — Жалеешь о поцелуе? — Нет! — напуганный возглас совпал с очередной вспышкой уже не молнии, а зарницы, чем вызвал у обоих немного нервный смешок. — Нет, я вообще не привык жалеть… Просто… Под прикрытыми веками рисовались косые линии дождя и молнии, бьющие в радугу, бесконечная дорога, ведущая домой. В тот дом, который создал сам, наполнил светом и теплом, в котором живут достаток, преданность и спокойствие. Настоящий Дом. — Странно ни с того ни с сего начать доверять незнакомому человеку из параллельной музыкальной вселенной. Утром мне хотелось оторвать тебе голову… впрочем, как любому, кто посмел меня разбудить, а сейчас… — Тебя всегда знобит, когда ты трезвеешь? Моргнув пару раз, Оззи вынырнул из своих мыслей, будто из-под толщи воды. Дождь стих, было темно. Влажность и духота в машине зашкаливали, но при этом было странно уютно. Оставалось сделать что-то, чтобы внутри стало так же комфортно… Маленькая горячая ладонь касается ладони большой, сухой и холодной. Рыжая макушка утыкается в плечо. И почти тут же озноб и неуверенность спадает. В голове воцаряется тишина и уютная пустота, будто их машина стоит на самом краю света, а рассвет вместе со своими проблемами и всеми этими людьми, которые никогда их не поймут, никогда не вернутся. — Во-первых, — переплетя их пальцы, Элтон устроился поудобнее и прикрыл глаза, — мы каждый день расширяем этот мир, совершаем открытия, шагаем дальше и дальше… Однажды мы узнаём, что за забором дома есть целый огромный город, а за пределами города — страна, а морем — другие страны, а за океаном — континенты… Тут так же. Это нормально, хотя, соглашусь, не каждый, кто был в Австралии, целовался с представителем своего пола. А, во-вторых, в мире так много выдающихся людей с самыми разными особенностями, что такие вещи и в голову брать не стоит! — Мне бы твою уверенность, — проворчал в ответ Оззи, и почти сразу почувствовал, как тепло сжимающей его ладонь руки буквально исходит тепло и та самая уверенность. Его даже знобить перестало, и страшно захотелось спать…