Я видел, как мама целовала Деда Мороза

      За свои шестнадцать лет жизни Скорпиус побывал на многих, очень многих различных сборах средств. Такие вещи типичны, когда ты сын Гермионы Грейнджер-Малфой.       Однако, по его мнению, сбор средств для Хогвартса был наименее любимым из всех. Он всегда проходил на рождественских каникулах, что, как он считал, было довольно нелепо.       Скорпиус должен был быть дома, читать все книги, на которые у него обычно не хватало времени в течение учебного года, и летать на своем «Нимбусе» с Джеймсом и Альбусом. А вместо этого он снова стоит в Большом зале, облаченный в душную мантию. Мама посчитала нужным сделать их одинаковыми по цвету, чтобы они выглядели как одна семья, будто весь волшебный мир не знал, кто они такие.       По крайней мере, Скорп смог увидеться с несколькими друзьями, с которыми, как ему казалось, он сможет увидеться только после рождественских каникул. — Это твоя мама? — Хм? — Скорпиус поднимает взгляд от подносов со сладостями, разбросанных по столам, и смотрит на своего друга Генри, который заметил, как его мать общается с попечительским советом, — да, это моя мама.       Он разворачивает конфету с ириской, а затем сужает глаза, когда Мартин МакЛагген смеется. — Что смешного? — Да так, просто забавно наблюдать, как кого-то знакомят в реальном времени с экстраординарной милфой.       Скорпиус нахмурил брови, когда Генри разразился нервным смехом, а глаза мальчика расширились, когда он поправлял воротник. — О, смотрите, там Джеймс и Альбус! Пойдемте догоним их! — Генри чуть не вырвал его локоть, когда оттаскивал, парадные туфли Скорпиуса заскрипели по кафельному полу, а взгляд устремился назад, чтобы увидеть МакЛаггена, ухмыляющегося про себя. — Что это вообще значит? — спрашивает он, вырываясь из хватки своего друга, когда они приземляются перед Джеймсом и Альбусом. — О чем вы? — спрашивает Джеймс с полным ртом пирога. — Милфа, — говорит Скорпиус, настороженно наблюдая за реакцией двух других, — МакЛагген только что назвал мою маму экстраординарной милфой.       Джеймс просто рассмеялся, а Альбус стал похож на испуганную овечку. — Это значит, что он бы хотел трахнуть твою маму, — просто говорит старший Поттер, а Скорпиус моргает в замешательстве. — Прости? — Это то, что значит милфа — мама, которую кто-то хочет трахнуть.       Скорпиус просто смотрит, пытаясь переварить то, что только что сказал ему друг, и снова смотрит на мать, пока его дядя Гарри занимает место рядом с ней, чтобы поболтать о школьном финансировании.       Ну, в этом не было никакого смысла, не так ли? Это не могло означать то, что сказал Джеймс, иначе это означало бы…       У него сводит живот. — Моя мама не милфа, — возражает он, ужасаясь собственному осознанию. — Боюсь, что это так, друг мой, — Джеймс сочувственно похлопывает его по плечу, — добро пожаловать в клуб. — Генри, скажи мне, что это неправда, — умоляет он. — Я увидел ее впервые всего десять минут назад, но, к сожалению, должен сообщить тебе, что почти все согласны с тем, что она — милфа, — Генри поморщился. — Конечно же, не все! — Боюсь, что все. Сначала я не до конца в это поверил, но теперь, когда я действительно увидел ее, понял, что ошибался. — Это не так уж плохо, — говорит Альбус, — в конце концов, ты привыкнешь.       Вот в чем дело: Скорпиус не хотел к этому привыкать. Он вообще предпочел бы, чтобы никто не хотел его мать. — Скорпиус.       Все четверо мальчиков подпрыгнули при звуке голоса его отца и резко повернулись, чтобы увидеть мужчину, стоящего с бесстрастным, как обычно, лицом. — Пророк хочет сделать семейную фотографию, не мог бы ты пойти со мной? — его глаза метнулись к Джеймсу и Альбусу, — думаю, они будут фотографировать и вашу семью, советую вам найти своего отца.       Братья бросают друг на друга косой взгляд, после чего Альбус усмехается. — Хорошо, дядя Драко, — нахально говорит он и убегает.       Отец закатывает глаза, а Генри машет им обоим рукой, когда они начинают уходить в другой конец Большого зала. — Что все это значит? — Скорпиус напрягается, глядя перед собой и отчаянно надеясь, что его лицо ничего не выдает. — О чем ты? — Не прикидывайся дурачком, сынок, тебе это не идет, — Скорпиус смотрит на отца краем глаза, и он корчит гримасу. — Кто-то сказал кое-что гадкое о маме и… — Что? — слова вырвались из уст отца так резко, что Скорпиус удивленно вскинул на него глаза, — кто?       Пытаясь избежать неминуемой опасности, которая грозит каждому человеку в комнате, Скорпиус поднимает руки в защитном жесте, пытаясь отмахнуться от беспокойства отца. — Ничего плохого! Ну… то есть технически ничего плохого… — вздыхает он в отчаянии.       Он гримасничает от осознания того, что собирается рассказать отцу. — Кое-кто назвал маму милфой, и мне стало не по себе, — Скорпиус произносит эти слова так быстро, что молится, чтобы отец просто не задавал вопросов, но вместо этого он просто поднимает бровь, не вполне убежденный. — Что?       Мерлин, неужели это действительно происходит? — Пап, я бы хотел… — Скорпиус прерывается на полуслове, неопределенно жестикулируя одной рукой и быстро оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.       И тут происходит то, чего Скорпиус ожидал меньше всего: его отец начинает смеяться.       Сегодняшний вечер проходит совсем не так, как он ожидал. — Это… ну, это не то, чего я ожидал, — говорит Скорпиус, смущаясь. Его отец делает глубокий вздох, пытаясь сдержать себя. — Мне жаль, что тебе пришлось такое услышать, сынок, но твоя мама очень красивая женщина… — Скорпиус не даёт ему договорить, быстро взмахивает руками, чтобы прервать отца. — О нет, мне не нужно больше ничего слышать из твоих уст. Я и так достаточно наслушался о своей маме.       Вдоволь посмеявшись над этой невеселой информацией, отец похлопал его по плечу, после чего они продолжили свой путь к остальным членам семьи. Мама как раз выстраивала остальных братьев и сестер для фотографии: Карина и Лео выглядели одинаково невесело, пока она возилась с их волосами, а Лира с подозрением смотрела на них обоих.       Их одинаковые наряды теперь имели смысл: мама хотела, чтобы для газеты они выглядели как единая семья. — С какой стати папа так смеялся? — шепчет Лира, пока фотограф пытается подобрать ракурс. — Поверь мне, тебе лучше не знать, — бормочет Скорпиус в ответ, положив руку на плечо Лео, чтобы тот перестал ерзать. — Широко улыбайтесь, мои дорогие, — мамин голос доносится из-за спины, и Скорпиус не может не повернуть голову, чтобы посмотреть на нее. Она такая яркая, губы оттягиваются, открывая шикарную улыбку, которая радовала его все детство.       В его груди растекается тепло.       К черту МакЛаггена и всех остальных мудаков, которые пускают слюни на ее внешность: его мама изменила этот гребаный мир.       Он с улыбкой поворачивается к камере.

———

— Ты просто смешон, никто меня так не называет.       Драко потягивает огневиски, наблюдая за тем, как его жена наливает себе бокал вина. На кухне стало тихо после того, как они уложили младших детей спать. — Не могу согласиться с тобой, дорогая. Скорпиус был в полном ужасе. — Мне просто трудно поверить, что группа мальчиков-подростков хочет со мной переспать.       Гермиона закатывает глаза и садится рядом с ним за барную стойку, в слабом кухонном освещении мелькает ее платье. Он внимательно следит за тем, как она опрокидывает свой бокал в себя, и темно-красная жидкость скользит между ее губами. — Не могу согласиться. Не думаю, что на этой планете найдется много людей, которые не сочтут тебя неотразимой.       Он ослабил галстук, пробежав взглядом по глубокому изумрудному платью, любуясь тем, как шелковистая ткань облегает ее фигуру. — Полагаю, я не могу их винить, — он поднимается со своего места, чтобы встать позади нее, аккуратно убирает локоны с одного плеча и прижимается губами к ее шее, — моя милая сногсшибательная жена.       Она задумчиво хмыкает, наклоняя голову так, чтобы дать ему идеальный доступ к своей шее.       Он запускает пальцы в разрез платья, скользит под тканью и проводит ими по внутренней стороне бедра, ее плоть становится мягкой и гладкой. Он стонет, прижимаясь к ее шее: почти восемнадцать лет брака, и он не думает, что когда-нибудь сможет устать от этого, когда-нибудь устанет от нее.       Однако ей все еще удается удивить его после всех этих лет, когда Драко скользит рукой выше и не находит преграды, разделяющей их. — Боже… Боже… ты без трусиков? — он прижимается губами к ее точке пульса, а его пальцы проникают под локоны, чтобы найти ее теплой и влажной для него, — очень непослушная. — Я бы сказала, что я очень добра к своему мужу, — Гермиона раздвигает ноги, облегчая ему доступ. Он подушечками пальцев медленно выводит круги по ее клитору, слушая, как она задыхается, когда он играет с ней, — если ты не будешь осторожен, я испорчу этот стул.       Драко прижимает свою растущую эрекцию к ее бедру, обхватывает рукой ее талию и поднимает с кресла, прижимая ее между своим телом и стойкой. — Вместо этого я попрошу тебя навести порядок на полу, — бормочет он ей на ухо, пальцы погружаются в тепло ее промежности, проникая внутрь, к той драгоценной точке, которая принесла ему столько радости в жизни.       Гермиона хнычет, красные губы дрожат, когда его большой палец проводит по ее клитору, ее ногти цепляются за его рукава, когда она тянется к нему. — Драко, ты нужен мне внутри… — она задыхается, ресницы так мило трепещут, пока его большой палец продолжает атаку, а пальцы не прекращают движения. — Терпение, дорогая, сначала кончи для меня разок, — ее голова откидывается к его плечу, на щеках появляется ярко-розовый румянец, от которого светятся веснушки, рассыпанные по ее носу, — так, просто… так…       Ее стенки трепещут, возбуждение капает с нее и стекает в его ладонь, декольте опасно балансирует к вырезу, грудь вот-вот грозит выпрыгнуть при каждом вздохе.       Его жена была совершенством, великолепной. Он наблюдал за ней, теряясь в том, как блестят ее глаза при каждом движении его большого пальца, как дрожит ее тело под его прикосновениями. Ее губы раздвигаются, обнажая соблазнительный блеск маленького розового язычка. — Драко… ох, блядь… — она задыхается, тело ее напрягается, а темп нарастает — чудесный признак приближающейся кульминации. — Ну вот, покажи мне, как тебе хорошо, дорогая, — подбадривает он, с удовольствием наблюдая за тем, как Гермиона закатывает глаза и замирает в его объятиях, отдаваясь моменту, как ее промежность сжимается вокруг его пальцев, как из нее хлынула жидкость, теперь стекая на кафельный пол. — Какая прелесть, такой идеальный оргазм, любимая.       Она сильно сжимает его пальцы, с его ладони капает, а ее клитор трепещет под его большим пальцем. Гермиона захлебывается воздухом, пытаясь прийти в себя после оргазма. — Пожалуйста… — умоляет она (это его любимый звук в мире, как он думает), — пожалуйста, пожалуйста, мне нужно… — Я знаю, знаю, — успокаивает он, — такая нуждающаяся, моя маленькая нуждающаяся жена…       Он быстро расстегивает брюки, его рука впивается в юбку, чтобы откинуть ее, обнажая перед ним идеальную промежность. Она так красиво блестит, переливаясь, как блестящий розовый атлас, что Малфой просто не может устоять перед искушением и опускается на колени, прижимается лицом к ложбинке между ее бедер, языком впиваясь в каждую ее частичку. — Драко… — Гермиона взвизгнула, да так громко, что он бы поморщился, если бы не был сейчас очень занят. Малфой позволил ее пьянящему вкусу растечься по своим вкусовым рецепторам и сжал рукой свой член.       Он обхватывает губами ее клитор и посасывает, пока она едва ли не тает, стекая по его подбородку, пока Драко пытается прижаться к ней. Ее бедра так мягко прижимаются к его щекам, окутывая его теплом, что она практически душит его.       Он не сразу понимает, что Гермиона кричит о нем, сжимая бедра, пытаясь вывернуться из его рук, но у нее ничего не выходит. Драко впивается пальцами в ее мягкую попку, притягивая к себе, неумолимо поглощая ее.              Она бормочет, почти всхлипывая, когда вознаграждает его очередным оргазмом, и дергается, когда ее тело поддается тому, что у него получается лучше всего. Он не совсем понимает, почему Гермиона сопротивляется в этот момент.       Драко знал ее тело как свои пять пальцев, точно знал, что ей нужно, знал, когда нужно подразнить, а когда потакать. Сегодня он потакал ей, напоминая, насколько она совершенна, какое удовольствие он может ей доставить.       Все хотят ее, и так было всегда. Желание не уменьшилось с возрастом, нет, сейчас она была так же неотразима для всего мира, как и в восемнадцать лет.       Но только он мог обладать ею. Поднявшись с пола, он оставляет ее с дрожащими ногами, ее выделения размазаны и блестят на его губах и подбородке. Не давая ей ни минуты прийти в себя, он сразу входит в неё. — О, дорогая, тебе нужна была минутка? — он дразнит, вжимаясь в нее, наблюдая, как она закатывает глаза. Стенки ее промежности все еще пульсируют от предыдущего оргазма, жадно сжимая его, — может, моей драгоценной жене нужно, чтобы я сбавил обороты?       Драко застонал от ее идеальной гладкости, от ее идеальных толчков и рывков. Когда он перегибал ее через стойку, ее ноги неуверенно болтались. Она была в его власти. — Ты дашь мне еще один, я знаю, ты можешь… — он прижимается губами к ее шее, засасывая на ней синяк, который Гермионе придется залечить, как только все закончится, и протягивает руку, чтобы погладить ее грудь через шелк платья.       Она мило стонет, выгибая спину, когда он впивается в нее, и влажный звук их кожи, шлепающейся друг о друга, эхом разносится по кухне.       Он просовывает руку под юбку и быстрыми круговыми движениями теребит ее клитор, ухмыляясь, когда она вскрикивает. — Вот так, дорогая, тебе так хорошо? — Да… — соглашается она, бормоча, когда его член вдавливается в нее, растягивая так, как ему было удобно. — Скажи мне, кто заставит тебя кончить…       Он наклоняет бедра, проникая в неё под новым углом, и стонет, чувствуя, как ее стенки сжимаются вокруг него. — Скажи мне, Гермиона… — Ты… — она плачет, с губ срывается всхлип, когда ее промежность сжимается вокруг него, подойдя к кульминации. Гермиона очень хорошо умеет кончать, взрываясь вокруг его члена.       Ощущение того, как ее тело сжимает его, захлестывает с новой силой, и он изливается в жену, наполняя ее.       Драко погружается в нее до самого основания и, задыхаясь, целует ее кудри, вдыхая мягкий аромат лаванды. — Моя идеальная, прекрасная жена, — он прижимается губами к ее губам, а Гермиона снова поворачивает голову к нему, пробуя красное вино на языке.       Они остаются так всего на мгновение, прижимаясь друг к другу, их дыхание выравнивается. Ее кожа покрывается бусинками пота и румянцем, когда Драко прижимается к ней щекой.       Наконец он откидывается на спинку стула, позволяя Гермионе очистить их с помощью очищающих чар, и она садится к нему на колени, глядя на него довольным и усталым лицом. Он осыпает ее щеки ленивыми поцелуями, а затем снова приникает к ее губам, ухмыляясь, когда она прижимается к нему. — О боже, разве вы двое можете быть еще более отвратительными? — голос Скорпиуса доносится с другого конца кухни, и они вскидывают головы, чтобы увидеть сына, стоящего в арке с выражением отвращения на лице.       Драко не может сдержать ухмылку.       Как же повезло их сыну, что он выбрал именно это время, чтобы зайти, ведь он наверняка был бы гораздо более расстроен, если бы вошел тремя минутами раньше.       Гермиона поднимается с его колен, лицо слегка покраснело, но она пытается скрыть это улыбкой. Она пересекает кухню, чтобы ущипнуть мальчика за щеки. — Извини, дорогой, нам нужно прочистить твои глаза? — поддразнивает она.       Тепло разливается по телу Драко, когда он наблюдает, как Скорпиус потакает матери, не отстраняясь от нее, но несмотря на то, что сын закатывает глаза, склоняется к ее прикосновениям. — Не лезьте с поцелуями на кухню, — бурчит он, и она смеется, громкий и яркий смех разносится по комнате.       Только после того, как Скорпиус удаляется в свою комнату, Гермиона вздыхает с облегчением и приглашает Драко подойти к арке, где она стоит. — Мы чуть не испортили жизнь одному из наших детей, — она говорит это с укором, как будто он должен чувствовать угрызения совести. — Это стоило бы того, чтобы просветить тебя, насколько ты неотразимая, — отвечает он, наклоняясь для очередного поцелуя, когда Гермиона закатывает глаза. — Но разве это обязательно должно было произойти на кухне? — Ну что я могу сказать, я спонтанный мужчина.       Заклинание с ее помады окончательно исчезает, красный цвет начинает размазываться по ее губам, наверняка окрашивая и его собственные.       Он ухмыляется, ему очень нравится мысль о том, что она оставляет маленькие красные поцелуи на его теле. — О, я знаю, как это выглядит, — говорит Гермиона, проводя большим пальцем по его нижней губе, чтобы стереть пятно, — пойдем наверх, пока мы не нанесли детскую травму еще кому-нибудь из наших детей.       Драко позволил ей потащить себя вверх по лестнице, не торопясь, пока свет сверху освещал ее. Он впитывал каждую частичку ее лица, пока они поднимались.       Ему действительно повезло.