А ты стоишь у своего наставника ночью

— Присаживайся, Эвтида. Я тебя ждал, — тихий голос Реммао льёт свинец в уши. — Постою, — храбрюсь слишком наигранно, — Для чего звал? — Серьёзной стала? Казнь подруги так подействовала? — усмешка в темной комнате выглядит зловеще. Стараюсь отвлечься, смотрю на луну за окном. Яркая, но способная легко укрыть от лишних глаз любые злодеяния. Перестань надумывать, Эва! Охотники повсюду, Реммао не станет рисковать посреди поселения. — Не были друзьями, знаешь же. За свою шкуру страшусь. — По твоим действиям незаметно, — прижимаю свитки к груди, когда наставник медленно обходит меня. — Если о заказе последнем говоришь, то скрылись мы быстро, следов не оставили. — Наслышан от брата, — круги наворачивает похуже любого хищника, не похоже на рядовое отчитывание, — Так уж без чужой помощи сбежали от целого отряда? — А надо было тебя дожидаться? Действовали, как могли. — Зачем же меня ждать, ты и сама знаешь, как охотников усмирить, — слова наставника звучат издевательски. Его речи змеёй обвивают и скручивают. Путает, а до сути не доходит. — О чём ты? — Не догадываешься? Забралась в постель к эпистату и думаешь, спасëшься? — Никуда я не забиралась! Выдумки оставь и говори, зачем звал, — обвинения заставляют ногти врезаться в ладони. — Не лги, не для того с вами возился, чтобы сами на смерть шли и меня за собой тащили, — он останавливается напротив, и воздух вокруг загустевает от напряжения, — Как думаешь, Верховный Эпистат долго тосковать по тебе будет? Найдёт у Нила обезображенное тело несчастной, которая не выдержала кончины брата, бросилась за ним, голову разбила о дно каменистое, — из полы накидки проскальзывает рука с острым булыжником. — Они и без того тебя подозревают, убьешь и за мной отправишься, — мысли спотыкаются, как и ноги, пока отхожу назад, — Эпистату дела нет до меня, сиротку жалеет и не более, — спина врезается в глиняную стену, стук сердца глушит разум. Нужно его отвлечь, — Отчего на грех идëшь? Не лучше ли чужими руками расправиться, как с Дией? — миг удивления на лице наставника сменяется острой ухмылкой. — И Рэймсса, значит, окрутить успела. Рассказал. Способная ты, Эвтида, в иной ситуации рад бы был до конца выучить. Но дело далеко зашло, и ты его слишком усложняешь, — подбирается близко, что дыхание его слышу. Держу руку на бедре и стараюсь бесшумно выудить клинок. — Дело? О хвори толкуешь? — гладкая рукоять оказывается в ладони. — Время тянешь? Напрасно. С другой стороны, имеешь право знать, за что гибнешь, — Реммао позволяет себе оттянуть момент, уверенный, что выхода у меня нет, — Хворь, Эвтида, это только начало. Можешь радоваться, что не доживёшь до истинного ужаса. Но после всё станет на свои места. Наш бог займёт законное место и наградит нас по заслугам, — слушая бредни наставника, я прикидываю, куда лучше нанести удар. Рука дрожит сильно, главное — не выронить оружие, которым и так пользоваться не умею. Но других вариантов нет. Я должна ударить первой. — Ты говоришь о Сете? И кто это придумал? С кем ты в сговоре? — Хватит, Эвтида, перед смертью ни к чему тебе такие мысли. Он замахивается резко, не отвлекаясь на мои крики. Клинок замечает быстро, я успеваю лишь поцарапать плечо. Оказываюсь на полу с прижатыми к груди руками. — Правда думала, что не замечу? — пытается говорить непринуждённо, но сбивается от моих извиваний. Он вырывает копис, приставляя к шее. Только сейчас понимаю, насколько глупо было надеяться на свои силы. Лицо наставника размывается. И так я погибну? Он продолжает говорить, вжимая в пол шею, будто теперь остался шанс на спасение. Почему-то вспоминается сверкающая на солнце кожа, белёсые, практически прозрачные волосы, хмурые брови, ледяные глаза, которые больше не будут переливаться всеми оттенками неба. Хватка на шее исчезает, железо клинка больше не царапает кожу. Могла ли я так безболезненно умереть? Рёв в стороне и глухие звуки ударов становятся ответом. — А-амен? — хрип, который некогда был голосом, остаётся без внимания. Темнота комнаты скрывает многое, но остервенелость эпистата чувствуется почти физически. Подползаю ближе, в нос бьёт запах крови. Она везде: на покрытых отметками кулаках, на неузнаваемом лице наставника, на холодном полу. Бежать, нужно бежать от накрывающей помещение ярости. Не могу. Голова соображает отвратительно, но в вихре мыслей выбивается одно, — Амен не должен его прикончить. Сейчас. — Остановись, — говорю громче, безрезультатно, — Остановись, Амен, — реакции нет, — Перестань, прошу, — дрожащими пальцами сжимаю руку, которая их сбрасывает. — Выйди, — ни следа привычного холода, один сплошной гнев. — Ты не узнаешь других имён, если не прекратишь, — меня трясёт сильнее, когда он переводит темнеющий взор в мою сторону. — Найди Тизиана, — песчинка спокойствия проскальзывает сквозь безграничную ненависть. Выдыхаю. Через четверть часа полуживого наставника уволокли охотники. Всё это время я стояла на пороге хижины, не смея обернуться на чужие голоса. Прохлада не успокаивала, всё больше ударяя по щекам свежими воспоминаниями. Казнь, разговор с Ливием, Реммао, — всё это не умещалось в голове, хотелось отключиться подобно наставнику. — Проводи её до покоев, — я всё же обратила внимание на происходящее в хижине. Амен обращался к Ëрану, но глаза не отрывались от меня. Страх неминуемой смерти, по всей видимости, перекрыл другие чувства, и я подошла к эпистату, попросив уделить мне минуту. — Утром поговорим, — он отгораживался умело, но мне не было до этого дела. — Останься со мной, — несмело касаюсь гладкой щеки. Он сводит брови, но руку не убирает. Нас могут увидеть через полуоткрытую дверь. Всё равно. — Мне нужно его допросить. — Он без сознания, не ясно, когда в себя придёт. — Скоро, поверь, — хмыкает совершенно не к месту, отчего хочу убрать ледяную ладонь, но он не даёт, накрывая своей, огромной и тёплой, — Обсудим, когда вернусь. — Нет. Сам сказал, как попрошу, так и будет, — собираю остатки смелости, что когда-то во мне была, и продолжаю, — Вот и прошу: останься сейчас или не появляйся больше. — Не ведаешь, о чем просишь. Напугана. — Верно, напугана, потому и не могу без тебя больше. Нужен мне. — Здесь жди, — он возвращается в хижину, раздавая поручения. А я стою и думаю: зачем в огонь бросаюсь? Но не могу иначе, опасения бесконечные в пепел обращаются. Будь, что будет. Путь в его покои преодолели в молчании. Внутри, как и всегда, чисто, лишь постель расправлена. — Что же тебя от сна отвлекло? — поворачиваюсь на звук запирающейся двери. Не выйдешь, Эва, поздно. — Ты, — он приближается, напрасно скрывая стремительность. Осматривает явно краснеющие щеки, проводит взором ниже, останавливается на ссадине от клинка, хмурится. — Реммао сказал, что… — Тш, — он прикладывает палец, с которого успел смыть кровь, к моим губам, чуть надавливая, — Другое услышать хочу. — И что же, любимый господин? — Повторить? — рука оказывается на подбородке, вынуждая встать на носочки и поднять голову. Снова взгляд сверху вниз, который заставляет забывать родной язык. Киваю, — Моей хочешь стать? — губы отказываются шевелиться в ответе. Остаётся одно желание, тёмное, безграничное, нельзя его больше удержать и запрятать. Я тянусь к нему непривычно резко, встречаясь с жёсткими губами. Получается рвано, спешно. Он вгрызается, проходит языком, пока руки сжимают изгибы тела, обжигая несокрытые одеждой участки. — Ответ, Эва, — поцелуи переходят на шею, покрывая следы от лап Реммао новыми, приятными, горящими. — Хочу, — телом окончательно завладевают властные руки, а разумом — краснеющие глаза. Кажется сначала, что мерещится оттенок от зажжённых свечей, но нет, они всё больше багровеют, синева исчезает. — Как скажешь, моя любимая шезму.