Уроки английского

Марат Суворов

в сети

щас две минуты 08:24

какие еще две минуты

08:24

давай быстрее

08:24

ну не жди тогда 08:25

у тебя минута ровно

08:25

Марат врывается в школу в восемь двадцать шесть, пролезает под турникетом — прямо на глазах у бабки-охранницы и Маргариты, забирающей у нее коробку с мелом, — и кивает Андрею, скидывая куртку еще у входа в раздевалку. — Она закрывает кабинет! — Андрей ему в спину почти воет, поглядывая на стрелку настенных часов. На информатику приходить после звонка нельзя — не пустят. А если и пустят, то заставят сразу отвечать какую-то ересь на языке программирования. Андрей знает только что питоны живут в террариумах — и морально не готов выкручиваться у доски. Поэтому если они не успеют — он голову Марату открутит. Марат вылетает из раздевалки и одним потоком выдыхает: — Да нормально, успеем, здравствуйте, Маргарита Николаевна! Маргарита только рукой на них машет: — Бегите давайте, потом поговорим! Потом — это точно. Сейчас у них есть ровно две минуты, чтобы добежать до второго этажа. Не надо было ждать этого полудурошного, думает Андрей, перескакивая через скользкие ступеньки. Он, кажется, еще вообще ни единого раза за эти две недели вовремя не пришел. Ну, или сегодня будет дебют. Дверь с лестницы он открывает сам, опережая Марата: ему страшно, что однажды он все же вышибет стекло. Марат проскакивает под его рукой уже почти привычно — и Андрей замечает, что на выразительной скуле у него свежая ссадина. Господи ты блять, когда? Вчера еще нормально все было. Беда, а не человек. — Что у тебя с лицом? — на ходу спрашивает Андрей, коротко оглядываясь на слегка отстающего от него Марата. — Да херня, потом, — он обгоняет Андрея — и сразу суется в класс, — здрасьте! Толком подумать о том, что у них о херне представления немного разнятся, Андрей не очень успевает, потому что звонком все мысли вышибает. — Извините, — на всякий случай добавляет Андрей, когда мерзкий звон успокаивается. Глазами встречается с хмурой Камилой Ильясовной. Сводит брови в скорбный домик, надеясь, что она сжалится. Она молча рассматривает их секунд двадцать: решает, наверное, можно их пускать или нет и стоит ли устраивать допрос с пристрастием. Видимо приходит к выводу, что все-таки это не злостное нарушение правил пользования компьютерным классом, потому что спрашивает только хрестоматийное учительское: — Почему опаздываете? — Не опаздываем же, — Марат засовывает руки в карманы и улыбается. У Андрея руки немного холодеют: Камила приспускает очки. Это плохой знак, она сердится — и он лихорадочно начинает вспоминать, что они разбирали на прошлом уроке. Но в голове только обезьяна с литаврами, потому что он был тогда занят не информатикой. Он делал геометрию и отбивался от Марата, который норовил вписать в треугольник рисунок хуя. Вроде бы, задачи какие-то решали? Он даже что-то переписывал и туда Марат хуй все же пририсовал. Кроме этого постмодернистского шедевра он не помнит вообще ничего, вот хоть убей. Видимо, мучение читается на его лице слишком отчетливо, потому что она неожиданно проявляет чудеса милосердия и раздраженно говорит: — В любом случае, раньше выходить надо. Так, все, не стойте тут, садитесь, давайте. Они быстро переглядываются. Марат качает головой в сторону свободной последней парты на втором ряду. Андрей кивает. На информатике проконтролировать рассадку не получается, потому что в кабинете катастрофически не хватает парт и компьютеров, поэтому все сидят как попало. И это повезло еще, что есть свободные места и даже не те, которые по одиночке. — Ну быстрее, быстрее, и так опоздали, еще и копаетесь, — подгоняет их Камила и встает, звякнув ключами. Рюкзак приходится скинуть с плеча, чтобы не снести и какой-нибудь из и без того дышащих на ладан компьютеров. Кабинет маленький, душный и противный. Еще и дверь в него ведет тяжелая, железная, дико страшная. Андрею еще с пятого класса кажется, что это больше похоже на какую-то пыточную — и он не уверен, что далек от истины. И это конечно никак не связано с тем, что он гуманитарий до мозга костей и технические предметы вытягивает на хорошие оценки постольку-поскольку. — Учебник есть? — спрашивает Марат, покачиваясь на стуле. — А ты когда носить будешь? — Андрей шипит, но привычно-синий учебник кладет на середину парты. Косится на Марата. Лишь бы не уебался со стула, голову ж расшибет, остатки ума растеряет. Дурак. — Ну, это. Потом. Камила начинает перекличку, зависнув сразу на букве А — Яся начинает подробно рассказывать, куда делась Абаимова. — У тебя все потом, — тихо отвечает он Марату, глядя на небрежную косу сидящей перед ними Яси. Одна прядь у нее не забрана и Андрею дико хочется ее поправить. Это что-то вроде деформации подсознательного, потому что у Юльки уже достаточно длинные волосы, чтобы с ними приходилось что-то делать. Маме с утра всегда некогда, поэтому приходится приноравливаться самому. В последние пару раз выходило даже не так уродливо. — В следующий раз тогда я возьму, — наконец негромко говорит Марат. Андрей только кивает. Камила, наконец, возвращается к перекличке — и называет его фамилию. Он поднимает руку. Камила опять смотрит на него через весь класс опустив очки: — Да вас я видела, — и зачем-то еще добавляет, что они бессовестные. — Видишь, — Марат возвращает стул в нормальное положение, — она говорит, что это мы бессовестные. А ты говоришь, что совести нет у меня. — Когда я такое говорил? — Вчера ты такое говорил. У тебя еще и памяти нет? А, ну да. Андрей хмыкает и трясет головой. Это из-за того что Марат чуть не довел вчера Маргариту Николаевну — Маргариту Николаевну! У которой вообще воистину ангельское терпение. За нее почему-то было обиднее, чем за других учителей. — Ну так тогда же по делу было, нет? — Бесишь. — Взаимно. Вообще-то Марат его не бесит. И он Марата не бесит. Но как-то так уж складывается, что коммуникация у них склеивается именно такая, обоюдно-наступательная. Яся вчера же сказала, что они переругиваются как ее абика с бабайкой. Они поцапались с ним и из-за этого, хотя на самом деле Андрей сгорал от этого сравнения и крыша у него опять ехала. Может быть, поэтому они и выбирали бестолковые ссоры? Потому что так было проще. По крайней мере, для него самого — точно. Они говорили еще про это с Адькой — у него было что-то похожее. Еще одно негласное табу: не вдаваться в подробности. По некоторым оговоркам и случайным пробросам они уже взаимно установили, что они оба — это ебаный пиздец, на самом деле — с «жилки». Адька про тот самый самолет-страхолюдину пробросил. Андрей написал в ответ лаконичное: «знаю». Они все свели в шутку и в приколы про древние доебы типа «с какого района», но это тоже была защитная реакция. Андрей понял, почувствовал, что это напугало не только его, но еще и Адьку. Почему-то было пиздецки, до дрожи в руках страшно обнаружить друг друга в кругу знакомых, пропиздеться про что-то слишком узнаваемое, может быть даже — узнать друг друга. Слишком велика была степень искренности в разговорах о чувствах, слишком велико было доверие к защите, даруемой анонимностью. Андрей знает, что между ними ничего не будет возможно — они никогда не встретятся. Он уверен (и, хотя они это не обсуждали, уверен точно не один), что как только все вскроется — все рухнет. В прошлый раз примета с загадыванием не сработала, но Андрей предчувствует, что это был единственный промах. Поэтому — больше отвлеченного. Меньше конкретики. И все сильнее и сильнее фокус на Марата, который постоянно, беспрестанно рядом. Хочешь ты этого или нет. Андрей про него не рассказывает, но много пишет о своих чувствах — и знает, что оно откликается. Ну вот как с теми же вечными ссорами и спорами. Судя по всему, это вообще была норма в коммуникации между мальчиками их возраста. Почему? Сложно сказать, но у них в какой-то момент появилась плохо сформулированная, но, кажется, здравая мысль. Выходило, что это еще и следование какой-то вот этой «пацанской нормальности», регулирующей твою возможность вписать в общество. Типа агрессия как единственно возможный язык любви и все такое. Единственно возможный — и, на самом деле, очень ему далекий. Зато вот — очень естественный для Марата. Пнуть, ткнуть, пальцами вцепиться в запястье, потрясти за плечи, с размаху хлопнуть по спине — от переизбытка чувств. Наверное, это у него такая извращенная улицей тактильность как приоритет, но в случае Марата ничего нельзя утверждать совершенно уверенно. Но все же насилие-насилие-насилие не выйдет из моды. Андрей оглядывается на Марата. Причинять заботу — плохо, да и он её не воспримет, но очень хочется спросить — что случилось. Не больно ли ему и не значит ли это, что он вляпался в какую-то ебань. Признаваться в этом непросто, но Андрей за него переживает. Ласку пускать в речь — нельзя. Поэтому Андрей ищет опять в себе струну иронии и агрессии, дергает за нее. Прислушивается к отзвуку. Проживает. И только поймав нужное состояние спрашивает: — Так че, кто тебя так разукрасил? Марат перестает раскачиваться на стуле, замерев в опасном шатком положении. Смотрит — блеситит черными глазищами, в которых отражаются дурацкие жужжащие лампы — будто посмеивается. Было бы тут что-то смешное еще, ага. Приложили его что ли обо что-то? Опять же — когда? Как? Почему вообще он вечно на дворового ободранного кота похож? И качается на стуле, даже если сзади нет парты. Наконец говорит, ломая губы уже в явной усмешке: — А это не меня. Андрей на всякий случай дважды моргает. Ссадина и проступающий синяк видны совершенно отчетливо. Шрамы красят мужчину? Марата — очень сомнительно. Ему не идет. — Давай без газлайтинга? — Да я серьезно, это не меня, я там просто под руку попался, — стул опасно шатается, Андрей дергается, но Марат успевает пальцами ухватиться за край парты, — там просто два… гения не поделили Содом с Гоморрой. — Чего? — выходит, наверное, слишком громко. Соразмерно с ахуем. Он опять чувствует взгляд Камилы. Едва сдерживает нервный смех. Это он — не получивший ни одного, кажется, замечания за все время, на которого не обращали внимание даже когда рядом сидела болтливая Яся — и через урок теперь ловящий то самое классическое «мальчики я вас сейчас рассажу». А как тут крышей не поехать? Драка за Содом с Гоморрой — это конечная уже. Марат, кажется, и сам понимает, что сморозил, поэтому смотрит на него уже скорее щенячье. — Веришь — нет, но я не объясню. Я хуй знает, честно, слишком много контекста. Но в общем и целом, это да, случайность. — Где ты эти случайности находишь вообще? — Будто я специально. Андрей хочет сказать, что случайно не найдешь драку за Содом, но в итоге просто качает головой. Прислушивается к тому, что говорит Камила. Вдруг понимает, что они уже что-то делают: — …девятое на сорок девятой странице. Он открывает учебник, чуть отодвинув локоть Марата. Для кодирования некоторой последовательности… А, Б, В, Г, Д… каким кодовым словом можно закодировать Д? — Это типа вот эти схемы рисовать надо? — Марат немного пододвигает учебник в свою сторону. Андрей рассеянно кивает, потом мотает головой. Надо бы пытаться вникнуть в смысл задачи, но он вникает в пальцы Марата. В голове — только глупейшая ассоциация. Если честно? Как Паоло и Франческа, если честно, если честно, то метафор тут не счесть… у Паоло и Франчески был рыцарский роман о любви. Учебник информатики — не лучший аналог. У Паоло и Франчески впереди был Ад. У них как будто даже Ада не предвиделось. Марата он слышит как из-под воды. — Руку убери. — Чего? Марат просто отодвигает его ладонь и листает учебник назад, продолжая зачем-то придерживать его ладонь своей. Это неприлично. Это неправильно, но Андрей просто смотрит и руки не вырывает. За соседней партой сидят Эля с Алиной, слишком увлеченные друг другом. А больше посмотреть некому. Хотя как будто бы вся неприличность — только в попытке осмыслить. Для Марата – ничего такого. И для кого угодно тоже. — Там было такое чето, я помню, подожди. Щас. Андрей резко приходит в себя и отодвигает ладонь. — Ты это реально понимаешь? Что за пиздец вообще, они же одинаково нихера не делали в прошлый раз — это несправедливо. — Не знаю, щас посмотрим. Дай ручку, а? Интимность момента он этой просьбой сбивает к чертям собачьим. Андрей думает, что сейчас добавит ему к Содому с Гоморрой и треснет по голове. — Мы третью неделю учимся, ты куда их деваешь? Ты их ешь? — Пожалуйста? — Да ты заебал, — Андрей протягивает ручку, — что это вообще такое, а? — Подожди, щас, я понял. Это как вот это, — невпопад отвечает Марат. Неожиданно вытаскивает у него из-под руки тетрадь. Разворачивает, открывает последнюю страницу — Андрей даже отреагировать не успевает — и быстро перерисовывает какую-то схему. Подписывает циферки. Есть мем такой: что-то на татарском. Татарский — это следующий урок и там он худо-бедно, но понимает. Ну как бы, знаний хватает как минимум на то, чтобы читать и улавливать суть. Там сыйныф эше имеет для него какой-то смысл. Тут же он не догоняет совершенно. И что вообще происходит под надписью классная работа на доске и у него в тетради — он понятия не имеет. Это приводит в некоторое отчаяние, потому что вытаскивать-то на медаль (дополнительные баллы к ЕГЭ, ага) надо. — Будет один-один-один-один, – выдает Марат. — Почему? Марат хлопает черными глазами. — Так чувствую, — ответ исчерпывающий. В итоге остаток урока Андрей смотрит за тем, как Марат в его тетради решает какие-то ебанутые задачи — но уже даже не пытается вникать. Только пытается не отлететь совсем от ощущения, что Марата до конца он не поймет и не узнает примерно никогда. Как бы ни хотелось: слишком много неожиданностей. Вот до этого он за две недели (уже даже больше) не изъявил ни малейшего желания грызть гранит науки. А тут — сидит и чет пишет на языке ебанутых айтишников, непостижимом для Андрея. И это не может не приводить в искренний восторг. Андрей даже видит в сумбурных решениях некоторую красоту... но это, кажется, не имеет отношения к информатике.